После званого ужина с коллегами отец вызвал Алису «на ковер».

– Ты опоздала. Это раз, – начал Иван Викторович, загибая пальцы.

Вика наблюдала за этим разносом с раздраженной улыбкой, скрестив руки на груди. Холодный взгляд отца опрокинул Алису в пучину отчаяния. Точно так же он смотрел на нее, когда ей было пять и она грызла стебель одуванчика – ей было интересно, какой он на вкус. «Алиса, – сказал он, и металл звякнул в его голосе, – одуванчики не едят», – а потом отвернулся и сделал какой-то категоричный жест. Душа Алисы много раз давала трещину. Любить отца она не умела. Не любить не могла. Это было что-то вроде неразрешимой задачи.

– Ты вела себя некрасиво. Это два, – продолжал он. – Влад сказал, что ты не отвечала на его вопросы. Твоя мазня выбила тебе последние мозги.

– Я ненавижу, – произнесла Алиса хрипло, на нижнем диапазоне.

– Что ты сказала?

– Я сказала, что я ненавижу все, что любишь ты! Ненавижу это дерьмо по ящику, которое вы смотрите по вечерам, эти вечера в гостиной! И этот ваш соус из «отборных помидорок», и ваше милое «ура», когда мама выносит жаркое! И… то, что ты каждое утро начищаешь свои ботинки до зеркального блеска! И эту мудроженственную муть про «долг каждой женщины», которая звучит как приговор! Словно у женщины нет другого выбора! Словно это не женщина, а растоптанные домашние тапочки! Тебе стоило бы однажды спросить маму, насколько она счастлива!

– Алиса! – Елена Андреевна удивленно вскинула брови и перевела взгляд на мужа, надеясь получить подсказку, как вести себя дальше.

– Ты сейчас не права, – выдавил из себя отец после долгой паузы. – Мы любим тебя, Алиса, – произнес он надтреснутым голосом.

– Это как глыбу льда закутать в плед и пытаться этим отогреть! – Алиса чувствовала, как пылают ее щеки, все ее нутро.

Иван Викторович лишь с укором покачал головой.

– Ты обозлилась на весь мир, – процедил он сквозь зубы.

– Доведешь отца до сердечного приступа, стерва! – взвизгнула Вика, толкнув сестру плечом. – Таких, как ты, жизнь лупит! Испортила чудесный вечер своим высокохудожественным высером!

– Это у тебя скоро случится бессердечный приступ! – Алиса встала и ударилась ногой об стол.

– Она подталкивает себя к краю безумия. Еще чуть-чуть – и она скинет себя в эту пропасть! – внезапно прокричал отец.

– Это все подростковые комплексы, Иван. Она просто застенчивая, – звучала оправдательная речь от мамы.

– Застенчивая, как все самолюбивые люди. С детства была такой, – подытожил Иван Викторович.

Совесть грызла Алису изнутри. Но она была зла. Очень зла. И все же… возможно, она наговорила лишнего. И мама… она точно не собиралась сравнивать ее с растоптанными домашними тапочками. Алиса огляделась. В комнате по-прежнему был полный разгром: пожелтевшие огрызки яблок прятались по углам, скомканная одежда валялась на кровати… все стояло вверх дном. Внутри у Алисы был такой же бардак, как и снаружи, в ее комнате. Ее душа скомкана, как эта одежда. Ее мысли разбросаны, как эти карандаши и жухлые огрызки. И мама все время убирает за ней этот бардак. Наверное, не стоило так кричать. Алиса собрала всю одежду и навела порядок в шкафу. Протерла пыль. Выбросила мусор. Сложила карандаши в органайзер. Через минуту в комнату вошла мама. Резко открыв дверь на манер мужа, быстро шагнула внутрь – она словно существовала синхронно отцу.

Алиса следила за ее мимикой. Она ждала улыбки. Крошечного намека на улыбку. Мама молча, без эмоций, оглядела комнату, кивнула на полку с книгами и задала риторический вопрос:

– А своего Борхеса почему на полку не убрала?

Затем мама развернулась и бесшумно вышла из комнаты. Алиса рухнула на кровать. Нет, в этом мире явно что-то не так. Все разбилось вдребезги. Все погасло.

Ей срочно нужна Валя с лучшими словами утешения. Но Валя проигнорировала ее сообщение, а спустя полчаса выложила в соцсетях серию снимков, где она и Светка Березина, звезда «А» класса, примеряют в «Меге» кучу шмоток и позируют в обнимку друг с другом, словно они Кендалл Дженнер и Белла Хадид.

Что ее ждет впереди? Такая же жизнь, как у мамы. Она будет стоять у плиты полдня и еще полдня залипать в телефон. Черные титры на белом фоне. Эта правда горчила, как стебель одуванчика. «Всю жизнь сидеть в тени и не отсвечивать – вот мой удел», – подумала она. Алиса дождалась, когда в час ночи все улягутся спать, прокралась на кухню, достала из холодильника несвежий медовик и занесла над ним вилку. «В конце концов, – размышляла она, заедая свою печаль, – жизнь и так полный отстой! А это моя единственная радость».