Алиса шла домой. Крепкий холодный ветер несся ей навстречу и сшибал с ног. Дома она включила Монеточку. Потом смотрела нудный анбоксинг посылки из Китая. Раздался стук в дверь. Это был отец. Он вошел в комнату, впустив волну холодного воздуха. Слегка сморщив нос, отец огляделся и произнес сухим тоном:

– Завтра придут мои коллеги. Будет молодой человек – начальник департамента страхования автотранспортных рисков. У его отца есть недвижимость прямо в центре города. Оденься поприличнее.

Дверь захлопнулась. Что, в конце концов, можно сказать о начальнике департамента страхования транспорта? Что он угрюмый зануда? Педант? Любитель цифр и фактов и ненавистник всего того, что любит она? Неужели именно в нее вшит ментальный чип под названием «Неудачница в любви»?! Так думала Алиса, кутаясь в плед из верблюжьей шерсти. Она решила, дура такая, что Фридкес полюбил ее настоящую!.. Художница взглянула на своего кота Бисквита – он играл на ковре с инерционным мячиком. Хорошо быть вислоухим короткошерстным британцем серо-голубого цвета. Все тебя любят просто так…

Алиса не вытирала слезы – ее бледное взмокшее лицо, отраженное в зеркале, выглядело красивым. Плед стал медленно сползать с ее ног на ковер – вслед за ним и она плюхнулась на пол.

Ну почему она всегда несчастна, с самого детства? Почему никогда не бросалась в сугробы, не каталась в снегу, не шлепала по искристым лужам? Почему она этого не делала, как все нормальные дети? В какой-то момент на свидании с Фридкесом она впервые почувствовала себя по-настоящему живой. А его слова? «Мне нравится смотреть в глаза сумасшедше красивой девушки». Сколько раз он повторял эту фразу другим? Несколько часов назад она звучала как откровение, теперь же – как досужий треп.

На другой день Алиса опоздала на званый ужин с сыном Алекса. Когда она вошла в гостиную, там уже вовсю жужжали. Громкие фразы летели в ее сторону со скоростью дробовых снарядов.

– А вы рисуете? А куда планируете поступать? Вы, наверное, хотите стать дизайнером?

Спокойный, деликатный тон ответов давался ей с усилием. У всех этих людей, грациозно стоящих друг перед другом, не беседы, а затычки времени. Они нарочно выбирают нейтральные темы, чтобы ничего не сказать. А вот и жених. Двадцать три года, чей-то сын, какая-то ехидная поза, нос как у какаду, золотые «котлы» под снежной белизной манжет. Она пыталась изобразить парадную улыбку, чинно балансируя перед ним на каблуках.

– Ты художница? – ухмыльнулся Носатый, плотоядно глядя на ее шею.

Взгляд Алисы блуждал где-то в заоконном пространстве. Носатый пил шампанское, улыбался, смотрел на ее картины и наконец изрек с видом знатока: «Напоминает мне голубой период Дали».

– У тебя, наверное, волшебные руки. – Он сделал попытку поймать ее ладонь. Когда Носатый прикоснулся к ней, у Алисы было ощущение, что она дотронулась до шероховатой этикетки, царапающей кожу.

Энергии, цинизма и веры в себя в Носатом было через край. Это лишний раз напомнило Алисе, что она остро испытывала нехватку и того, и другого, и третьего. В воздухе разыгрывалась драма. Она написала Вале сообщение: «Послать или не послать этого богатика в его банальный, дубовый мирок?»

Через минуту Алиса заперлась в ванной, открыла кран и минут десять слушала, как из него льется вода, пока ее не выкинул в шумную реальность резкий стук в дверь. Это была Вика:

– Алиса, надеюсь, ты не принимаешь душ, потому что тебе нужно помочь отнести закуски.

Может, усмешка Носатого – это та самая правда, которую ей следует знать? Может, пора занять то место, на которое указывает мир? Вика направилась к Алисе с крабовым салатом и шепнула:

– У него «ролекс». И принеси тарталетки.

В тот самый момент, когда Алиса вынужденно играла в светские игры с гостями, Фридкес думал о ней. Во Friday’s с чирлидершами ему было отчаянно скучно, хотя они и вели себя забавно. И, возможно, в другой раз их штампованные фразочки и растянутые одинаковые голоса его бы так не раздражали, как сегодня…

Обычно, приходя домой после очередной тусы, Фридкес просил маму испечь на завтрак ее фирменные блинчики. Инна Львовна заранее приготовила стопку тонких, как папиросная бумага, блинов. Они были поданы, как полагалось, на белоснежной тарелке, с плотной и мягкой салфеткой, в дополнение шел крепкий чай в чашке из глазурованного чешского стекла. После завтрака Фридкес всегда целовал маму, плотно касаясь ее гладкой щеки, и произносил: «Спасибо, мам. Ты лучшая!» Однако впервые за шестнадцать лет мелкие, но радужные детали этой будничной картины изменились – и это не было похоже на смену искрящихся элементов в калейдоскопе. Скорее, это открывалось лишь опытному глазу, но оттого было не менее грубым нарушением священного ритуала. Во-первых, блинчики были съедены не все. Последний был сиротливо прижат ко дну тарелки. Во-вторых, поцелуй был слишком беглым. В-третьих, сын просто сказал:

– Спасибо.