Урбике влюблена и напугана, будущее мерцает не то социальной драмой из жизни бедняцких районов Стамбула, не то местечковой мыльной оперой. Эмре сватается обстоятельно – дом под черепичной кровлей у самого синего моря, своя бахча, сад с апельсинами и хурмой, банановая рощица напротив моря. У него четыре сестры и два брата, и мать-селянка жива, он всем помогает, присылает Урбике фотографии с пикников: шашлыки из печени, миски с овощными салатами, макароны, политые йогуртом и масляным соусом с перечной пастой. Его мама держит коз и носит вязанки хвороста из хвойного леса, пишет он Урбике. Он сто раз предлагал матери перебраться к нему в дом или в отдельную квартиру с теплым полом, камином и джакузи из каменной хибары у песчаной дороги, но она ни в какую: ни за что, тут я слышу азан, тут ребятишки в школу идут по утрам, эта сосна на моих глазах выросла из саженца, нет, Эмре, а ты пей чай, пей.

Эмре дружит с детства с мужем ее приятельницы, жену ищет совсем недавно. Мягкий, уверенный, он сразу понравился Урбике. Эмре жарко расспрашивал про Казахстан и с ее разрешения прилетел в Стамбул знакомиться. Как все турки из волшебных средиземноморских провинций, он говорит на ломаном русском, но это, естественно, ни к чему: Урбике безукоризненно говорит по-турецки со стамбульскими нотками и даже знает староосманский [96]. Они сравнивают родные языки, ища бесконечные сходства, кормят негламурных котов, читают намаз в мечети Сулеймание, смотрят на чаек и корабли. Оба делают вид, что наслаждаются туристическим Стамбулом, пока не выясняют, что Эмре отучился три года в медресе на Босфоре, а Урбике живет в звездоясном городе почти с рождения.

Эмре рассказывает:

– Я в то время ходил на рынок каждую среду, возил тележку по этим склонам!

– И я! Эти тележки летом – лучше любого кардио.

– Мы наверняка уже встречались! – говорит Эмре.

– Может, я тебя толкнула, пока ты артишоки покупал, – предполагает Урбике.

– Я ни разу там не покупал артишоки! – смеется Эмре.

– Тогда морковку.

«Почему не раньше?» – спрашивает себя Урбике. Если б они познакомились раньше, она б перестала играть на бирже. Ладно, может, не навсегда бы перестала, но не сделала бы той вереницы ходов, что привели ее к потенциальному нищенству и безысходности.

О долгах она молчит. Коллекторы по-прежнему присылают многословные письма и звонят, и Урбике ненавидит звонки с незнакомых номеров. Она не хочет вносить беспорядок, тихую боль, которая стучит в ее ушных раковинах, в их нежные разговоры с Эмре. Это все рассыплется, как только она скажет, сколько радужных купюр задолжала миру. Урбике покрывает чаршафом тело и неугомонность, прячет азарт, прегрешения и займы.

Стамбул – город высокопарной сумятицы, на кривом ишаке не подъедешь, хоть триста лет в нем живи. Слезливый и сентиментальный, как стареющий чистильщик сапог, завсегдатай тусклых чаевен, Стамбул любит смелую румяную Урбике, задвигает под ее ногами приоткрытые люки, чтобы она не упала, отводит от нее шипы своих роз.

Однажды она сидела на скамейке в парке у большой мечети и смотрела вебинар с многообещающим названием «Квантовая психотерапия». Видеозапись прервалась странной рекламой, в которой женщина чистила сверкающие зубы черной пастой под песню со словами: «Только дни тяжелы, только дни наши – вьюга». И очень скоро дни Урбике стали вьюгой, изморозью, инеем на банковской карте.

Еще в прошлом марте ничто не предвещало бурь, ковид отступал. Она покупала маме косметику «Шисейдо», посылала родственникам в Астану доллары «Золотой короной». С Эльмирой они встречались по выходным, и сестра кормила ее и двух своих смуглых мальчиков баурсаками с каймаком и медом. Урбике даже успевала повторять выученный в школе «Ильмихаль» [97] и собиралась в хадж, Саудия обещала разомкнуть границы. Но потом все рухнуло.

Сестра сказала:

– Биби, у нас нет таких денег. Я и половины не найду.

Мать вздохнула:

– Дочка, что же ты натворила?

И только ее желтоглазая кошка, серая шотландка с гастрономической кличкой Кеспе, ничего не сказала и ничего не посоветовала.

Когда Эмре предлагает пожениться, Урбике отвечает, что подумает, а потом блокирует его во всех мессенджерах. Пусть он ничего не узнает. Так легче, чем объяснять ему, что она не мечта семьянина, расторопная иммигрантка, а прогоревшая спичка, неудачная дочка. Если надо, она потом сама найдет ему жену из астанинских – вежливую, милую, чтоб читала намаз. Урбике пишет сестре: «Я ему отказала», – и ложится спать.