Райхан начала свою практику, деньги платят ей пока символические, «поработаем за донейшн». Сегодня еще одна онлайн-сессия, вечерняя.

– Карим не делится попкорном!

Райхан кричит, открывая ноутбук:

– Карим, поделись, у тебя огромная порция, ты лопнешь!

– Не хочу, чего она на меня стучит!

– Что за слова такие? Это у тебя в школе так говорят – «стучит»?

Зум загружается, старенький мак шипит и гудит, прогревая деревянный письменный стол.

– Мам, он меня ударил!

– Карим, не бей сестру! – Райхан делает паузу и считает до десяти. – Так, почитайте книжку, я закончу работать и спрошу, о чем была сказка.

Камера ноутбука показывает Райхан снизу, да еще и с нижней подсветкой, как маньяков в фильмах ужасов. Она немного опускает крышку, чтобы ракурс стал хоть немного удачнее и в кадр влезал книжный шкаф (беленый дуб, металлические вставки). Райхан впускает собеседницу из виртуального зала ожидания в конференцию и, внутренне сжавшись от собственной нелепости, сразу спрашивает:

– Меня слышно?

Перед ней симпатичная молодая татарка, длинная коса закручена на голове сложным узлом. Желтая блузка открывает ее острые плечи, глаза ровно подведены.

– Да, слышно, слышно…

– Тогда давайте начнем. Что бы вы хотели сегодня, Мансура?

Широкие рукава ее блузки непропорционально большие, тонкие руки торчат из них, как хвостики детских кисточек.

– Я хотела бы не думать о еде постоянно.

– А вы сейчас о ней думаете?

– Да. Я думаю, что надо вечером приготовить морковный кекс сыну, а себе на завтрак заранее залить овсянку молоком.

Райхан волнуется, расстройства пищевого поведения ей еще не попадались. Мансура ей кажется беззащитной и отчужденной от мира.

– Откуда у вас такое деление: для детей и для себя? Сын не ест овсянку? Или вы не едите кексы?

– И то и другое. У моего сына аутизм, он очень придирчиво выбирает еду. Морковный кекс ему нравится, и меня это радует, не одни макароны с сыром. Овсянку он не ест. А я не ем кексы, потому что мне их нельзя.

– То есть вам нельзя ту еду, которую можно вашему сыну?

Мансура молчит, и Райхан начинает переживать, что они двинулись слишком быстро туда, где шторм и выключен маяк. Наконец голос Мансуры снова звучит насмешливой скрипочкой:

– Да. Я стараюсь есть меньше, кекс вечером будет лишним.

– И что вы чувствуете, когда отказываете себе в еде?

Мансура прижимает к переносице пальцы правой руки – щепоть тянется не к еде, а к плоти.

– Я не знаю.

Обе женщины молчат, разделенные слюдяным окном зума. Проходит минуты три, прежде чем Мансура говорит:

– Я не всегда была такая. Это началось недавно. Я заметила, что стала поправляться, мой муж не любит, когда я не слежу за собой, он не хочет…

Мансура запинается и замолкает. Молния бьет над выключенным маяком.

– Откуда вы знаете, что он не любит, когда вы за собой не ухаживаете?

– Все мужчины любят ухоженных женщин, разве нет?

Райхан сердится на безымянного мужа клиентки: опять, наверное, абьюз, все как в учебниках.

– Ваш муж… Как его зовут?

– Ильгиз.

– Ильгиз ругает вас, если вы плохо выглядите?

Мансура складывает руки перед собой.

– При чем тут это? Нет, он меня не ругает. Но я все равно вижу, что ему не нравится, когда я не наряжаюсь к его приходу.

Райхан довинчивает вопросы:

– Как вы это видите? Что позволяет вам заметить, что он недоволен?

Мансура задумывается.

– Он меньше мне улыбается. Уходит работать сразу, не ужинает со мной.

– И сейчас, когда вы набрали вес, он не проводит с вами время по вечерам?

– Нет-нет, он не успел заметить. – Мансура энергично мотает головой. – Я уже сбросила эти килограммы.

– Но теперь вы постоянно думаете о еде?

– Да, я боюсь снова набрать. Я почему-то стала полнеть от всего, даже от огурцов с брокколи. И боюсь, что моя еда недостаточно хорошая.

Райхан стучит карандашом по теплому дереву, тук-тук-тук, по венам восходит раздражение.

– А хорошая – это какая?

Мансура негодующе восклицает:

– Вы меня за дуру держите? Хотите рассказать мне, что нет плохой еды? Что у меня орторексия? Но я все делаю правильно.

– Я на вашей стороне, Мансура. Нас годами учат воздерживаться от любых оценок. Я здесь не для того, чтобы осуждать. Мы с вами просто говорим и проясняем картину. Что вы чувствуете сейчас?

Мансура молчит. Райхан спокойно ждет ответа.

– Неважно. Какая разница?

У Мансуры покалывает спина. Ее тело будто составлено из кирпичиков, и кирпичики не склеены, не промазаны цементом. Если она встанет, ее суставы сдвинутся с мест, ее мышцы слетят с петель. Она протягивает руку к сладкому капучино – специально сварила его себе, чтобы подкрепиться. Мансура пьет остывший напиток, чувствуя, как начинает работать желудок, как много калорий в сахарно-молочной эмульсии, жар расталкивает в крови пончики эритроцитов.

– У нас будет небольшое домашнее задание. Я бы попросила вас вести пищевой дневник. Пожалуйста, записывайте в одну колонку, что именно вы съели, а во вторую – какие чувства испытываете при этом. Если не можете определить чувство, не страшно, ставьте прочерк, вот так.

И Райхан показывает в камеру лист бумаги, поделенный надвое. В первой колонке крупная запись в столбик: орехи, пирожное, курица с рисом; во второй, так же крупно – радость, страх, прочерк.