Рассматривая фотографии из своей сине-белой школы, Насиба остается холодна. Она больше не хочет вспоминать, как жила без Юсуфа, потому что сейчас она снова живет без Юсуфа, а между – овраг, крен, пепелище. Ей не нравится крепнуть и жить одной. Насибе даже не нравится, как «Мадад» пленяет покупательниц, Насиба любит лишь шелест тканей и стук стилуса по стеклу планшета, когда она рисует новую модель. Малик научил ее рисовать в программах – крупица из немногих крупиц, что возвращают ей твердость и сахар бытия.

Фотографии будят злость. Этот мальчик дразнил ее в девяностых каким-то возмутительно нетолерантным образом. Эта девочка дружила с Насибой, а потом стала дружить вот с той девочкой, которая перекупала подруг за барби и бутерброды с маргарином «Рама». Этот мальчик пошел в школу в пять лет, потому что его мама – учительница начальных классов – хотела взять сына в свой набор. Эта девочка выигрывала олимпиады по математике и сидела в ряду у окна за третьей партой. Все они не любили Насибу.

После утреннего намаза (зимой он заканчивается поздно, почти в восемь [80]) она ложится рядом со спящим Ибрахимом, обнимает его и лежит так, пока сын не просыпается. Она варит ему рисовую кашу, выдает несколько листов с распечатанными заданиями для дошкольников (соедини героя с тем, что он хочет найти; о, если бы была такая игра для взрослых отчаявшихся людей) и уходит в другую комнату заканчивать новые выкройки. Работает Насиба сейчас, как правило, из дома, стараясь все же следовать закону: за молитву в стенах своего дома женщине полагается такая же награда, как мужчине за молитву в мечети.

Они снимают сейчас с детьми симпатичную квартиру: кухня, небольшая комната для Насибы и гигантский зал для детей, которые потребовали ширму в первый же день и разделили помещение надвое, как фотографию из серии «было – стало». Слева – половина Ибрахима: низкая кровать в виде автомобиля, повсюду раскраски, на столике лампа в форме планеты с кольцом. Справа – половина Малика: на тумбочке розовая сакура из лего, на оранжевом пуфе свален мерч с разными принтами, на столе учебники самых разных форматов и пронзенные зубочистками грушеобразные косточки в стеклянных банках с водой – он подсмотрел в тиктоке, как вырастить авокадо. И самое главное – квартира сдается без ржавых труб, без воспоминаний и без тени Юсуфа у притолок. Высокая арендная плата с недавних пор Насибу не отпугивает – «Мадад» приносит деньги, не драматически большие, но все же приличные, особенно для провинции.

От тоски Насиба записывается на онлайн-уроки по мусульманскому праву и скачивает цикл видеолекций по логике, которая в арабском языке носит имя «мантык». Логику преподают Насибе не по Аристотелю, а по древним трактатам, чьи названия звучат как заголовки сборников духовной лирики: озаренные ступени, ясный свет. Учить термины сложнее, чем мечталось, а отличить собственный признак от привходящего вообще удается не с первого раза. И все же швея-одиночка в российской глубинке читает труд на семитском языке, пересказывающий «Введение» Порфирия [81], но без древнегреческих мифов.

Исламское право легче, уроки дает устаза Умм Асия, которая много шутит и еще больше поясняет, так что Насиба понимает даже многоуровневые правила хаджа с жертвенным животным и без оного. Она не боится даже грядущих разделов о распределении наследства, где надо будет умножать дроби и отсекать лишних родственников. Ей нравится слушать устазу – та бегло читает по-арабски и выделяет в потоке мнений то, которого нужно придерживаться в их правовой школе. Насиба стыдится, что живет одна с детьми, предполагая, что, например, устазе, ее ровеснице, точно неведомы печали разведенных женщин. Она завидует, ругает себя за эти неприглядные чувства и с педантичностью бывшей отличницы учит виды недозволенных действий для паломника в состоянии ихрам.

Женщина в хадже в отличие от мужчины может носить одежду, в которой есть швы, а мужчины особым способом оборачивают белый кусок ткани вокруг тела, закрепляя его без помощи поясов и застежек. Послушав устазу Умм Асию, Насиба за несколько дней сшивает пробный наряд из белого хлопка для паломницы, простой и не привлекающий внимания, после хаджа его можно будет надевать как платье для намаза. Паломничество, ритуал смирения и подчинения, преображает путников, даря им блаженную обратную сторону аскезы, а от идеального платья требуется только одно – не мешать паломнице. И Насиба, кажется, находит правильный дизайн.