Казашка, похожая на темного Бэмби, снова приходит к Лизе исправлять чтение священной книги. Она читает быстро, нараспев, заталкивая гортанный звук «айн» слишком глубоко и превращая легкий «за» в отчетливо межзубный. Лиза говорит ей:

– Не переживайте, вы нарабатывали ваши ошибки годами, они не отпустят вас так быстро, они к вам уже привыкли.

Олененок смеется, и как же чудно это умение смеяться сквозь страх. Женщина выглядит вполне довольной и счастливой, даже когда ужас переливается в ней расплавленным оловом.

– По Стамбулу скучаете? Кажись, чайки Босфора никого не отпускают.

– Я похожее слышала про Каир. Кто испил воды Нила, тот всегда хочет к Нилу вернуться. Но я не скучаю ни по Каиру, ни по Стамбулу. Большие города меня утомляют.

– Стамбул может утомить.

Опять рябь страха покрывает горизонт. Лиза собирает в патронташ всю свою прямолинейность.

– Вы чего-то боитесь? Мне кажется, вас пугает Стамбул.

Она глядит Лизе прямо в глаза, в их уголках цветут первые морщинки, и резко отвечает, так резко, как не принято отвечать тем, кто тебя учит:

– С чего вы взяли?

Лиза заходит издалека:

– Многие трагедии не произошли бы, если б герои с самого начала говорили правду. Почти все коллизии в литературе построены на недоговаривании. Но у нас жизнь, а не литература, и живем всего два раза, причем финален только один. Поэтому я вам расскажу кое-что. У меня что-то вроде шестого чувства, я замечаю эмоции людей, даже если они их скрывают. Когда вы зашли ко мне в прошлый раз, я ощутила ваш страх. И сегодня вы опять боитесь. Вам нужна помощь?

– Вам позвонила моя дочь? Это она все подстроила?

Лиза хмурится и всплескивает руками.

– Нет, мне никто не звонил.

Асель повышает голос:

– Но откуда вы узнали?

– Я ведь сказала, я просто чувствую то же, что и вы. Вот сейчас вы злитесь и боитесь, что ваша тайна раскроется. Сильно боитесь.

– Тут не надо быть семи пядей во лбу вообще-то, чтобы это понять! – возмущенно отвечает Асель и спохватывается: – Устаза, простите, я что-то не понимаю, что происходит.

Лиза неловко выставляет руку ладонью вперед.

– Простите. Я лишь подумала, что смогу помочь.

Гостья разочарованно смотрит.

– Я думала, вы знаете, что такое адаб [48]. Думала, у вас хузур [49]. Все говорят о вас только хорошее, устаза.

Лизе обидно, что на нее злятся за желание помочь, но не хочет показаться грубой, невоспитанной и сварливой. Это несправедливо – она ведь сказала правду, почему же все вышло так ужасно, почему Асель недовольна, почему не принимает ее помощь. Гостья накидывает чаршаф, поправляет складки на плечах и груди. Лиза говорит быстрее, чем обычно, чтобы цикута не просочилась в паузы между словами:

– Извините меня. Я перешла где-то границу. Не стоило мне вмешиваться. Мне стало любопытно и захотелось что-то для вас…

Асель обрывает ее:

– Любопытно?! Послушайте мое наставление. Вам надо работать над собой. Я говорю это без всякой злости, искренне хочу вам помочь. Уроки принесли мне много пользы, устаза. Я не вернусь, ассаляму алейкум.

И она уходит, и с черного шелка ее одежд скатывается блестящая злость и сверкающий страх. Повизгивая, они заползают Лизе за воротник, и она колко-робко ежится.