Русскоязычные мусульманки белого побережья иногда приходят к разговорчивой Лизе, чтобы проверить чтение священной книги. Денег она за это не берет и может заодно рассказать, разрешено ли выщипывать брови, сколько ракаатов в намазе таравих [45] и как развестись с мужем, который не хочет работать. К ней стучатся многодетные мамы с младенцами в слингах, воспитательницы детских садов, гостьи из Стамбула в струящихся черных покрывалах и с электронными четками на колечке, врачи, логопеды, общительные азербайджанки и белокожие дагестанки.

Она дожевывает бутерброд из розовеющей бастурмы, свежей брынзы и домашнего хлеба, моет руки, мыло пахнет календулой. Это запах всей детской линейки одной известной фирмы: оранжевые тюбики, коробочки, флаконы.

В дверь звонят – заглядывает ладная казашка в черной одежде. Асель давно приехала в Турцию из Астаны, вышла замуж, родила здесь трех дочерей. После чтения («вы слишком мягко произносите буквы, которые должны быть значительно тверже») Лиза заваривает чай, два чайничка уже обжигают воздух над скатертью.

– Старею, – говорит Лизе гостья. – У нас в медресе ходже [46] шестьдесят было, ни одной морщины. Мы спрашивали, что у нее за крем такой, она не отвечала. Потом нам сказали, что она ни разу в жизни не пропустила ночной намаз – встает в два, делает омовение, вот ее лицо и светится. Но я-то пропускаю.

Лизу холодит чужим страхом. Но чего может бояться женщина, которая задорно смеется, показывая ровные зубы? Не дрожит ее нежный голос, одежда многослойна, и она даже не кичится темным покрывалом праведницы.

– Нравится вам море, ухти [47]? – Лиза редко использует арабское «ухти», это маркирует своенравную строгость в религии, но здесь и сейчас русское «сестра моя» прозвучало бы чересчур высокопарно или, напротив, слишком фривольно.

– Альхамдулиллях, конечно. – Ответ машинальный, но шелестит вздох, и Лиза понимает, что страх не мимолетный. Она приблизилась, и в груди ново закололось второе чувство – женщина опасается, что ее изобличат, заставят говорить. Два страха: страх перед чем-то ужасным и страх рассказать об этом ужасном – врастают друг в друга.

– Вы из Стамбула сюда приехали, верно?

– Да, я живу там у мечети Явуз Селим, знаете ее?

Конечно, Лиза знает: там она ходила в медресе, кормила кошек, фотографировала красноголовые дома. Под негромкие чаячьи стоны над Золотым Рогом она выучила все правила произнесения буквы «ра» при чтении на арабском.

– Да, я там училась неподалеку.

– Вот и я тоже училась у хорошей ходжи, давно, двадцать лет прошло. Мерьем-ходжа, она нам велела не покупать чаршафы с пуговичками на рукавах, потому что раньше так не носили.

Лиза вспоминает заставленные вешалками магазины по правую сторону круто идущего вверх переулка, где все темные одеяния казались одинаковыми, но только для несведущей покупательницы. Чаршафы отличались кроем, и были раздельные, где юбка и накидка оставались несшитыми, но носить такие не приветствовалось, они смотрелись недостаточно традиционно по сравнению с другими. Шили из двух видов ткани, и одна лилась, как черный виноградный сироп, а вторая не мялась. На рукавах могло вовсе не быть пуговиц, могла быть одна, и особой роскошью считалось попросить швею о двух пуговках.

Этот старый мир, скроенный вручную и преданный забвению, ничуть не тускнея, существует до сих пор если не в сердце Стамбула, то в его яремной вене.

– Вы так хорошо помните, что было двадцать лет назад. Я бы уже все забыла!

Собеседница улыбается уголком рта.

– Потому что там прошли лучшие годы моей жизни. Дальше все было как-то так, – и она цокает языком.

Лизе больше не передается ее страх, но в грудной клетке звенит растерянность. Ускользающие чувства раздражают Лизу, ей так ничего и не становится понятно.

– Вы надолго на побережье? Не хотите еще прийти ко мне?

Она говорит, что повторит урок и придет, закидывает сумку на плечо и быстро вылетает из комнаты, как испуганный мотылек. Или олененок. Больше всего она похожа на смоляного олененка – крупные глаза, дробные руки. Она уходит, как уходят и другие женщины, что являются к Лизе отворить дверь в звучание осиянного слова, и она встречает всех неизменным пожеланием мира, милости и благодати.