Юсуф привозит сына на урок арабского к устазу Замилю. Два раза в неделю устаз читает с Ибрахимом первый том знаменитого «Мединского курса» [50], по которому учит арабский добрая половина мусульман в России. Они читают втроем полуденный намаз, а потом немного нараспев произносят праздничный такбир – особую молитвенную формулу, которую читают после намазов в ключевой период хаджа и паломники в Мекке, и те, кто остался дома.

Ибрахим не сделал домашнее задание – вчера вечером он клеил наклейки с футболистами в специальный альбом и совершенно забыл составить предложения с нужными словами. Всю дорогу до красивого желтого дома устаза Замиля он волновался, даже ладошки вспотели. Но учитель не спросил про задание, как будто и сам забыл о нем.

– Читай.

Ибрахим читает уже бегло, хотя поначалу путал «ба» и «нун»: буквы похожи, но у одной точка сверху, а у другой снизу. Неотличимы сперва и «сад» с «та»: «сад» – лебедь пригнул шею к земле, на, наступай; «та» – лебедь выпрямил шею [51].

– Абвабуль-масджид мафтуха. Двери мечети открыты. Ан-нуджум джамиля. Звезды красивые. Тилькат-таира кабира. Этот самолет большой.

– Тот.

Ибрахим отрывается от книги.

– Тот?

– Тот самолет, а не этот. Мы с тобой проходили разницу между «хазихи» и «тилька».

Ибрахим сжимает кулаки, он не любит ошибаться. Учитель спрашивает:

– Так в чем разница?

– Знаю, знаю. «Тот» – далеко, «этот» – близко.

Устаз Замиль кивает:

– Примерно, да.

На самом деле, разница не очень понятна никому. Эти радости низринуты, они уже стали те, далекие, радости. То неизведанное одиночество больше не несет вахту на горизонте, оно прямо здесь, вместо любых птиц в руке, это родное одиночество.

Родители Ибрахима развелись и рассказали ему о разводе. Отчего-то ему не грустно и не страшно, наоборот, это такое захватывающее приключение – что-то происходит, и можно не спать допоздна, и играть сколько хочется, и на губах привкус перемен.

Он слышит, как мама плачет, и маму, конечно, жалко. Он хочет ее рассмешить, корчит рожи и с разбегу шлепается на пол, как клоун. Но маму трудно развеселить, часто она начинает плакать еще сильнее, когда смотрит на Ибрахима.

Иногда маму не жаль, хотя это как-то неправильно. Ибрахим никогда бы не признался в этом, но ему очень не хочется, чтобы все было как раньше. Когда мама с папой жили вместе, было скучно и все повторялось изо дня в день. Теперь же у Ибрахима есть право делать что угодно, ведь у него особые обстоятельства.

– Мы с тобой развелись, ему тяжело, это особые обстоятельства, – услышал он, как мама говорила папе, когда папа рассказал ей, что Ибрахим на прогулке избил мальчика, бил ногами в живот.

Вообще-то он не жестокий, это случайно так получилось. Ему нравится не столько то, что можно избежать низких тонов в голосе мамы, спрятаться за разводом родителей от порицаний. И не столько то, что он теперь ребенок с необычной судьбой, ведь Ибрахим не знает никого, у кого б родители развелись. Больше всего Ибрахима влечет ощущение, что вот сейчас творится нечто выдающееся, он на краю, в центре событий, вот же как удивителен мир, и эта (а не та) удивительность обнимает его, когда ему должно бы стать холодно, склизко, мшисто, низконебесно.

Учителю звонят, он извиняется перед Ибрахимом:

– Дочка звонит, надо ответить! Угощайся пока курагой, мне из Стамбула прислали недавно.

Он придвигает к мальчику небольшой пакет, на котором оранжевеют абрикосы, и выходит из комнаты. Возвращается устаз Замиль через несколько минут.

– Это моя дочка Асия звонила. Она живет в Турции.

Ибрахим хочет спросить, почему устаз живет не со своей дочкой, но вместо этого спрашивает другое:

– А что тут написано? «Серега»?

Учитель смеется:

– Нет, это не русские буквы. «Черезья» – вот что тут написано. Но семечки «Серега» недурно бы продавались.

– А что значит «черезья»?

– Не знаю, это всего лишь название турецкой марки. Наверное.

– Сколько лет вашей дочке?

– Почти шесть, ты ее почти на год старше. Давай дальше читать, вот отсюда.

– Заликаль-джабаль баид. Эта гора далекая.

– Та.

– Та гора далекая.

Та гора обернулась тем вулканом. Тот вулкан покрыл пеплом те дни. Те дни ушли в то безвременье – та, те, то. «Та ти ту», – отталкивается от языка на первых уроках арабского, ведь «та» – это третья буква алфавита и ее читают со всеми огласовками: а, и, у. Ибрахим едет домой с папой, мама откроет дверь, едва кивнет папе и закроет дверь.