На окраине Москвы тени подчас ложатся так, что на горизонте будто бы проглядывают родные для Шахрият горы и равнины. Она смотрит видео в семейном чате – там читают намаз в Центральной мечети Махачкалы. Когда ролик заканчивается, она запускает его заново. «Дело житейское, все скучают», – успокаивает она себя, когда сурьма окрашивает слезы в вороний черный цвет. Шахрият плачет нефтью и чернилами каракатицы.

Она беременна уже два месяца, и эта беременность как наваждение, как туманная горная дорога, усыпанная щебенкой. Она сделала тест три раза, дважды ходила на ультразвук. Кажется, у нее близнецы после миллиарда бездетных лет. Она смотрит на свой живот, который пока еще совсем не похож на живот женщины, беременной двойней, и не то что не верит своему счастью, но боится неправильного финала. Она не знает, было ли ей когда-нибудь так страшно.

Одной безлунной ночью рыжая корова лягнула свекровь в грудь, и та на месяц слегла. Шахрият ухаживала за ней, варила абрикосовую кашу с урбечом, делала всю работу по дому. Ее напугал не этот несчастный случай с коровой – все предопределено, что тут пугаться, у всех свои тропинки. Но вот немощность, невозможность быть собой в ломком теле – этого Шахрият искренне боится, однако не до головокружений и озноба. А сейчас ей страшно так, что она не может уснуть. Внутри нее растет сказочный тропический лес, на лианах висят две колыбели, в колыбелях лежат черноокие мальчики. И они гонят по ее крови туман и страх.

В московской женской консультации разглядывают ее прописку, доктор – женщина незлобная, но выгоревшая, как белые волосы русских детей на юге. Шахрият повезло, что ее принимает женщина. Если бы врачом оказался мужчина, пришлось бы ходить в платную клинику. Совсем правильно, чтобы доктор была соблюдающей мусульманкой, но в столице это почти нереально. Надо бы поехать вести беременность в мусульманский регион или вовсе в мусульманскую страну, но Шахрият еще не успела слепить эту мысль из клочков не различимых пока ощущений.

– Можно мне посмотреть результаты анализов?

Врач окидывает взглядом ее платок и длинное платье.

– Зачем вам, женщина? Вы там все равно ничего не поймете.

Шахрият тихо говорит:

– У меня есть медицинское образование.

Доктор смотрит недоверчиво.

– Вам, наверное, родители диплом купили. Ладно уж, смотрите.

Она протягивает распечатку с результатами общего анализа крови и бумажку с рекламой известного производителя биодобавок.

– Приходите на скрининг и витамины обязательно пейте.

Но Шахрият не будет пить витамины, прописанные врачом, потому что таблетки окрашены кармином, а кармин делают из насекомых. Насекомых есть нельзя, можно только саранчу в качестве исключения. Впрочем, саранчу Шахрият никогда и не ела. Дома она прочтет в «Одноклассниках», что существуют витамины без кармина и желатина, все мусульманки их покупают. Она заказывает их и идет гулять по летнему зеленому парку.

Шахрият гладит черного хромого кота, долго сидит на лавочке в парке и читает кулинарные блоги с татарской и узбекской кухней. Одна девушка с приятным голосом никогда не показывает в сторис своего лица и каждый день сворачивает сладкие маковые рулеты, накрывает желтый рис пергаментом, румянит смазанные желтком круглые булочки. У всех кулинарных блогеров дверцы духового шкафа идеально чистые, а у Шахрият между двумя листами стекла застыли коричневые потеки. У нее все не так, как надо. И забеременела она не в двадцать, а сильно за тридцать, и теперь возрастают риски приблизительно всех затруднений, и она может только ждать, пока ее две благодати размером с голубику окрепнут и обзаведутся пальцами и ресницами.

Она посылает мужу фотографию, где внутри чего-то похожего на черно-белый торшер можно заметить два неотчетливых шарика. Эти новые жизни пока что такие неясные, не в фокусе, и Шахрият знает, что ее ждет еще семь месяцев упования. Она не говорит никому, кроме лучшей подруги и мужа, что ей все же удалось зачать. Так Шахрият бережет себя – она не представляет, как рассказать потом всем, что беременность окончилась ничем, если что-то пойдет не так. Это было бы слишком больно, поэтому пусть не знает никто. «Рожать поеду, напишу всем», – думает она и позволяет себе улыбнуться этой детской и весьма хулиганской идее.

«Рамаданные дети» [43], – радуется Умар, ее муж. Шахрият не разрешает себе радоваться: йа зауджи [44], как ты не понимаешь, что все может измениться, что все непрочно, что мы можем все потерять. Но Умар продолжает сверкать, и она ничего ему не объясняет, горит изнутри.