Насиба ложится после рассвета, солнце змеиной цепочкой заползает в щель между занавесками, но не мешает засыпать. Юсуф теперь снимает другую квартиру. Они пока не разведены, но никто не ждет примирения и ушедшего счастья: ни Насиба, ни Юсуф, ни их дети. Все замерли перед контрольным выстрелом, и это она – Насиба – должна решить, когда муж произнесет те самые слова. Он не торопит ее, но сколько можно ждать. Насиба не хотела разводиться в месяц поста, но он уже кончился.

Правильнее всего давать развод, когда у женщины только закончилась менструация, и грешно разводиться, пока менструация длится. Кровь все еще выходит из матки и снова задерживает развод. Через несколько дней Насиба станет выжидать идду – траур по погибшему браку, три женских цикла, примерно три месяца горевания.

«Наши пути разошлись, это конец. Я беру все хорошее, что ты дал мне, и не беру плохое. И ты можешь вынести что-то хорошее из нашего прошлого и не забирать плохое. Прощай. Наши пути разошлись, это конец. Я беру все хорошее, что ты дал мне, и не беру плохое. И ты можешь вынести что-то хорошее из нашего прошлого и не забирать плохое. Прощай. Наши пути разошлись, это конец. Я беру все хорошее, что ты дал мне, и не беру плохое. И ты можешь вынести что-то хорошее из нашего прошлого и не забирать плохое. Прощай», – раз за разом произносит Насиба невидимому Юсуфу. Это не помогает ни на йоту, ни на огласовку, ни на одну точку из точек над буквой «каф» в слове «талак» – «развод».

Насибе кажется, что ей ампутировали прошлое, отпилили часть без наркоза. Когда она выходила замуж, то не представляла себе, что супружество однажды закончится. Никогда она не думала об этом, разве может разлететься на составные части то, что стало монолитом, окаменевшим деревом. Они были два дерева в темноте без кислорода – они стали кобальтовыми сросшимися камнями, а потом раскололись. И Юсуф забрал с собой лишний кварцевый осколок, и Насиба тоскует, она словно лишилась части себя.

Он смотрит ей в глаза, говорит: «Ты разведена», – забирает книги, футболки, длинные мужские платья. Когда он приедет снова за другими своими вещами, Насиба уже будет перед ним в хиджабе. Развод за мгновение делает людей чужими, даже если они прожили вместе тысячи лет, вместе просыпались и засыпали, держались за руки, растили детей. Насиба опускает глаза и отходит в сторону, не оставаясь с Юсуфом наедине, как не остается наедине с другими чужими мужчинами. Она даже не может зайти с ним в один лифт, если не будет кого-то третьего. Она и смотреть-то на него не должна, но не смотреть не удается. Вот и все, как будто бы и не было вековечной близости, как будто бы они не взрослели вместе. Только морок, только пустота.

Всю идду принято не выходить из дома без нужды. Насиба больше не подводит глаза, не надевает серьги, не наносит свои духи лейбла Абдус-Самада аль-Кураши. Юсуф привозит ей продукты, он обходителен как никогда. Изредка Насиба выходит купить свежего хлеба и рыбьим серым пятном идет обратно. Ибрахим подолгу гуляет с Юсуфом, а Малик, напротив, с отцом больше не разговаривает. Лето остается холодным.