Насиба просыпается с улыбкой: ее сновиденческая копия слушала лекции, переписывая даты и события с трехчастной темно-зеленой доски. Почерк преподавательницы прорастал под строкой загнутыми корешками и манил черточками над «т». И во сне не было той гнетущей беспомощности, которая теперь ходит рядом с ней постоянно, шаркает, шепчет на ухо сквернословия. В московской больнице сердце быстро подлечили, разложив видимую на кардиограмме тахикардию на невидимые горечь и пустоту.

Старший сын еще в школе и сегодня придет поздно: после основных уроков в его частной школе дополнительные занятия по хифзу [42]. Малик учит священную книгу наизусть, выучил уже семь джузов. Когда по выходным он повторяет аяты, закрывшись в своей комнате, Насиба садится у двери, в его голосе – мягкость клевера и непримиримость ноябрьских гроз.

Она по-прежнему часто постится, уже привыкла. На ифтар она заваривает липовый чай, пьет его с безвкусным шоколадным батончиком. Вся одежда стала ей велика. На днях Насиба ушивала свои платья и покупала новые юбки. Звонкая, миниатюрная, Насиба научилась укладывать копну медовых волос в благоухающее медное поле, перевязанное зеленой лентой, и похожа на ирландку-воительницу. Юсуфу, скорее всего, это нравится, как ему нравятся финские кресла и японский завтрак бэнто, то есть очень экзотично, но можно и без этого.

Неотвратимость развода не вяжется с тем, сколь заботлив был Юсуф, пока Насиба лежала в больнице. Он приехал первым же поездом, на какой смог взять билет, снял номер в отеле, забрал детей, сводил их в «Кидбург», приносил ей бульоны и гуляши из халяльного ресторана, ведь в больнице, разумеется, не было мусульманского меню. В часы посещений Юсуф помогал ей сделать омовение, и она читала намаз сидя, с капельницей в руке, обязанность молиться снимает лишь полный паралич или кома.

Ночью, без Юсуфа, в больничной уборной она не могла сама поднять ноги до крана над раковиной, кружилась голова. Поэтому она набирала воду в пол-литровую бутылочку, садилась на закрытую крышку унитаза и медленно нагибалась к ступням, чтобы полить их. Вода стекала с ног на кафель, смешивалась с грязью и поблескивала мутной лужицей. Насиба понимала, как гадко эта лужица выглядит, никто же не знает, что это просто вода. И было противно оставлять после себя грязь, но сил убраться не находилось.

Она не могла расслабиться в палате, хотя лежала одна: дверь постоянно приоткрывалась, по коридору ходили мужчины. Насиба решила не снимать платка вообще, так и спала в нем. Ночи были светлыми, Юсуф приходил каждый день.

– Значит, тебе не все равно, что я в больнице? – спросила его Насиба.

Он ответил:

– Не все равно. Мы же близкие люди.

– Я скучала по тебе.

Юсуф вздохнул:

– И я скучал. Мне без тебя часто грустно, Насиб. У меня тоже есть чувства. Все сложно.

Тогда Насиба спросила его:

– Ты все еще хочешь развестись со мной?

– Давай не будем снова про это. Тебя завтра выпишут, приедешь домой.

– То есть все еще хочешь?

Юсуф молчал, и Насиба слышала в его молчании, как застывает мир. Вечером она сдала очередной тест на ковид, наутро вышла из больницы и поехала к Шахрият. Юсуф взял билеты, и уже через день Насиба вернулась в родной город.