Ее руки покрыты маслянистой глиной, как будто она сама – скульптура, неудачная Галатея. Она оставляет детей с Шахрият и уходит на пробное занятие по лепке на гончарном круге. Насиба долго гуляет по пустым скверам и даже читает намаз близ Садового кольца на черном походном коврике. Программа на телефоне долго не может определиться, в какой стороне Кааба, и пять раз просит откалиброваться, но наконец стрелка застывает.

Когда настает четыре часа пополудни, Насиба входит в центр лепки. Он похож на кабинет труда в ее школе – то же обилие крашеной фанеры и терракотового оттенка. В окне виднеется торец серого здания в косую линейку. Повелительница гончарного круга, хозяйка глиняной горы, приглашает ее погрузить пальцы в то, что раньше было ничем.

Половина дела, как выясняется, – правильно укрепить глину на круге, чтобы она держалась крепко и лепилась симметрично, без неровностей.

Они формуют простую чашку, обмакивая руки в воду, и Насибу хвалят:

– Очень редко у новичков получается так ровно и красиво! Вы молодец!

Чашечку ставят сушиться, обжиг через неделю, там и заберете сразу. Насиба поправляет магнитную бирюзовую заколку на платке, моет руки, набрасывает пальто и выходит в апрельский снегопад, забирая уникальность даже у снежинок, которые становятся вокруг нее обычными, ровными, одинаковыми. Тысячи абсолютно одинаковых снежинок падают на нее и превращаются в грязную воду. Отчаяние не знает умений и даров, оно обволакивает и утепляет все зазоры, не оставляя места ничему удивительному, странному, ничему выше нормы, ничему ниже нормы. В бессилии мир бледнеет, и отчаяние высекается из гнева, и исчезают все формы и цвета. Она ничего не приобретает, ничего не находит, лишь сжигает до соленого пепла все, что выделяет других из миллионов им подобных. И сама она, такая неприметная, ведать не ведает об охвате уничтожения, которое несет, об этом заряде стандартизирующей ярости.

Юсуф почти не пишет, и Насиба впервые за долгие годы остается без тени мужа, без блистательного надзора. Она вспоминает, когда в последний раз была столь праздна и столь одна. На втором курсе?

Точно. Много лет назад в апреле она сидела на уроке истории Гульнары Камилевны, а та писала даты мелом и кашляла надсадным кашлем астматика. Вот тогда Насиба тоже была одна. Одна она была и на первом курсе, когда, понадеявшись на весну, не надела плотные колготки под широкие штаны-юбку и мерзла в холодной аудитории института и по дороге домой. А потом она встретила Юсуфа – высокого, обаятельного, умного – и больше никогда не была одна.

Ей даже сложно мыслить о том времени без местоимения «мы»: мы ходили в рестораны и в «Икею», мы катались на аттракционах и переехали в маленький город, мы решили завести детей, мы читали намазы вдвоем, мы учили арабский, прописывали сыновей и отказались от сахара. Насиба была половинкой этого «мы». Предложение: «Я семь лет назад выбрала коричневый кожаный диван в квартиру», – даже звучит абсурдно, потому что в две тысячи четырнадцатом году Насибы в отрыве от Юсуфа не было. Они вместе все выбирали, и Юсуф садился на каждый диван из предложенных четырех, а Насиба проверяла рулеткой размеры и сверялась с планом квартиры, чтобы не загородить розетки. Они все делали вместе.

Но развестись Юсуф решил один, и сейчас Насиба идет одна поверх весны, где все подснежники обернулись пакетами из-под семечек и обертками от конфет.

Она не знает, на что ей теперь надеяться. Москва не излечивает ее, а собирает все лучи ее боли в линзу, и теперь неизбывная печаль обращает мир в пепел и песок. Ничто не изменится. Насиба уже хочет окаменеть, рассоединиться с Юсуфом, чтобы стало легче. Бессилие раскаляет ее тело, расширяет ее сердце, вживляется под кожу, как чип.

Она вызывает женское такси, доезжает до Шахрият, ложится на кровать и долго плачет без слез. Вечером скорая увозит Насибу с тахикардией в больницу. В медицинской карте пишут о трепетании предсердий.