Под бахромчатой пальмой пахнет прелыми листьями. Еще брызгаются теплые дожди, и под причудливо изогнутой подошвой босоножек проминается земля цвета чернослива. Мелкие желтые и голубые цветы рассыпаются по газонам контрастным конфетти.

Лиза идет мимо деревенских лавок: здесь метлы и веники, здесь бакалея, половину стендов в которой продавец заставил дешевой халвой и лукумом, рассчитывая на щедрых туристов. Но в прошлом году сезона толком не было, лира падала, подорожал даже рис и пятнистые бобы. Отели на побережье белого моря стояли пустые. Заброшенный сине-белый замок на горизонте у бухты, некогда принимавший постояльцев, напоминал дворец спящей царевны.

Турецкий юг всегда вызывает в ее памяти ялтинские крутые лестницы, загорелые локти смущенных подростков, еду в необъятной столовой льготного санатория. Море, конечно, там другое, холоднее Средиземного, но ведь похожие горы, и тот же виноград размером с алычу, и прибой. Двенадцатилетняя Лиза там играла в волейбол и ловила ресницами солнце, как ловит его сейчас.

Она идет к знакомому мяснику, минуя несколько кварталов: только у Эмре-бея кёфте [33] пахнут свежайшей зирой, а говяжья печень превращается в шашлык с будто бы случайным, непостижимым каштановым привкусом.

У входа прикрепили белую бутыль с антисептиком, на двери надпись: «Без масок вход воспрещен». Эмре-бей в черной тюбетейке суетится над металлическим подносом с куриными бедрышками. Цены на курицу тоже поднялись, но не так заметно, как на баранину и говядину. Словно мячики для гольфа, пирамидкой уложены под стеклом витрины белейшие яйца. Как лавовые лампы, стоят бутылки с неоново-васильковой жидкостью для розжига.

– Как ваши дела? – спрашивает Лиза, когда мясник замечает ее.

– Хорошо, хорошо, Елизавета-ханым. Вам котлеты, как обычно?

Она всегда покупает что-то новое и занимательное: то бычий хвост для тушения, то мозговую косточку, – но, помимо этого, всегда берет в этой лавке кёфте его собственной рецептуры. В них ровно столько кумина и прочих приправ, сколько нужно, да что там, в османские времена Эмре-бея взяли бы придворным поваром.

– Да, и какой-нибудь хорошей говядины потушить.

Лиза решила приготовить бёф бургиньон, заменив вино красным виноградным соком. Как ни удивительно, сок из винограда найти у Средиземного моря сложно, хотя виноградный приторный пекмез [34] цвета нефти продается повсюду.

Мясник рубит алый кусок мяса, под шматом на доске остаются гранатовые разводы. Лиза следит за точными движениями его рук. Она стоит перед стеклянным пузырем прилавка, расстояние до Эмре-бея слишком большое, чтобы уловить его чувства, и ей это нравится. Плоскость человеческих душ все же непременно должна быть более таинственной, как заколоченный дом, как непроходимый бурелом с серым валежником. Когда герой входит в запретный лес, начинается сказка, но сам герой не знает, чем она обернется для него. Вот и Лиза оказывается в запретном лесу, она без отмычек входит на территорию чужих душ. Вольготно тем, кто не рвал чужой паутины, не смел нарушить закон. Лизу же нередко охватывает прохладная робость.

В пору, когда Лиза с мужем ездила по мусульманским регионам России, мудрая дагестанская старушка сказала ей за чаем с чабрецом, что не может быть настоящего чуда, если оно открывает нехорошее в людях, снимает завесу с того, что должно быть скрыто. Видеть чужие грехи – это неудобная болезнь, а не дар. А чувствовать все, что спрятано между ребрами другого, – это то же самое или нет? Ее способность не раздает оценок, Лиза ходит по местности, где человек никак не властен, по биохимическому лесу.

Она подходит к столику с терминалом и прикладывает карточку, прижимая большой палец к тиснению букв и цифр. Рядом с аппаратом лежат электронные четки, примета кротости: четки с бусинами сразу выдают в тебе рвение к славословиям, а эти незаметны на пальце, можно поклоняться так, что никто не видит, усмиряешь гордыню.

Эмре-бей вручает ей пакет, Лиза ощущает, как хочет спать, словно после бессонной ночи, и зевает.

– Всего доброго. Пусть станет легко.

У мясника в большом кармане фартука поет крохотный соловейчик. Уходя, Лиза слышит:

– Маму проводил, она уже написала мне, доехала. Сегодня пораньше приеду, вырубаюсь на ходу.

Вот оно что. Эмре-бей всю ночь не спал, в заповедном лесу проминаются перины и взбиты подушки. Когда Лиза выходит из лавки, спать ей уже не хочется. Розовоязыкий щенок, привязанный у двери, тявкает два раза и укладывается на широких ступеньках каменного крыльца.