Лиза мучится, не зная, что ей делать, как применять не до конца понятное ей самой умение. В ее голове поют и закольцовываются неприветливые параноидальные мысли – никому нельзя говорить об этом, никто не поверит, а если поверит, то в чем-нибудь обвинит. Она будто слышит разочарованные голоса подруг и учениц:

– Она учила религии, а теперь сошла с ума.

– Она лицемерила, а теперь ее гордыня ясна, как солнце.

– Даже если она не обманывает, ничего хорошего тут нет.

– Она хочет убедить нас, что у нее караматы.

– Она создает новый тарикат [31].

– Это влияние феминизма, она хочет показать, что женщины всесильны.

– Новообращенная, с ними всегда что-то не так.

– Какой ужас, давайте больше не говорить про Умм Асию, девочки.

Лиза материализует все новые и новые клинки и вручает их своим обвинительницам, не может усмирить сердце, не может выпутаться из тревоги. Она засыпает и просыпается в обнимку с Асей, это ее пустырник, ее валериана, ее экстракт неразбавленного успокоения, но Ася убегает восхищаться несуществующим, называть неназываемое, лепить домики для улиток и забирает с собой утешенье тоньше шелкового платка.

Апрель бьется дождями, краткими, как письма разлюбившего, понурыми, как одинокие старики. Городские службы высаживают белую и фиолетовую капусту на клумбы и предупреждают о громадных штрафах за сорванный оранжевый цветок, который тут называют перевернутым тюльпаном. Провинция попадает в красную зону, снова запрещают выходить по субботам на улицу, на месяц поста закроют все рестораны, только доставка. Но без масок выходят звезды, и солнце восходит без респиратора. Ежевечерне минздрав стирает старые цифры статистики и рисует новые, ежевечерне растет или убывает луна, ежевечерне Лиза встает на намаз, прося после него о здравом рассудке и счастье в обоих мирах.

Чтобы отвлечься от бесполезности своего дара, она заходит в онлайн-магазины и бросает в виртуальную корзину, следуя весьма прихотливыми ходами гиперссылок, непросвечивающие предметы в странных сочетаниях: шампунь с облепиховым маслом, тающий на коже бальзам с чересчур гастрономическим названием «суфле для тела», кухонные ножницы цыплячьего цвета, пушистые тряпочки для вытирания всего на свете, мелки для волос и полотенца в кокосик.

Потом звонят курьеры, называют ее Елизавета-ханым [32], привозят посылки и желают беззаботного дня: «Колай гельсин», – пусть все будет легко. В понедельник Лиза оформляет очередной заказ, а в среду уже складывает раскраски и детский набор резиночек для плетения в любимый шкаф с огромным количеством разноразмерных ящиков и ящичков, где она хранит чернила для каллиграфии, шурупы с шуруповертом, инструкции и документы, Асины настольные игры и еще кучу всего.

Она выдвигает соседний ящик – и на нее смотрят тысячи слов про работу посудомоечной машины, сертификат о знании французского и свидетельство об окончании курсов по косметологии.

Ее всегда вело любопытство и желание освоить что-то прикладное, полезное. Лиза понимала, что нестыдно не уметь шить, красиво складывать салфетки и вытаскивать занозы, но ей было стыдно все равно. Другие женщины мерцали собственноручно связанными длинноногими куколками, одна знакомая даже продавала тильдочек без лиц и в хиджабах. Легко было бы предположить, что и жонглирование сияющими эликсирами Лизе не подчинится, но Лиза неожиданно приручила новый навык: руки двигались быстро и почти вслепую, как по клавиатуре. Она легко получила диплом, пару раз потренировалась на подругах (Райхан даже решилась на химический пилинг), но вмиг забросила все, когда разводилась. С тех пор она работала лишь со словом – непокорным, властным и невещественным. Слова не издают ни звука, когда она шлифует их тонкую кожу и надрезает им окончания.

Она даже задумывается, не открыть ли ей тут косметологический кабинет, но пандемия наверняка еще несколько раз закроет спа-салоны, спортзалы и парикмахерские, косметологи точно будут где-то в этом списке. Она захлопывает ящик и идет поливать пальму, выросшую из косточки финика, который некогда рос в лучезарной Медине.