Сегодня утром мы покинули Аликанте и двинулись к месту жительства предпоследней кандидатки в матери из нашего списка. Я очень надеюсь, что именно она и окажется матерью Мии и мы наконец-то вернемся в Алабаму. Я не могу видеть Мию такой измученной, слабой и уязвимой, рискующей жизнью, чтобы найти мать, которая не заслуживает того, чтобы ее нашли. В последнее время она принимает много тех таблеток, которые всегда носит с собой. Она говорит, что врач дал их ей, чтобы она могла безопасно путешествовать в своем состоянии. Но когда я спрашиваю ее о самочувствии, она все время отвечает, что с ней все в порядке. И как будто сама жизнь решила показать ей, что она гоняется за призраком: последние полчаса мы ехали по навигатору в ее мобильнике (мой категорически отказался ловить спутник в пятый раз за два дня), а вел он нас по лабиринту второстепенных шоссе и грунтовых дорог и в итоге затащил в дикую глушь.

И вот, намотав не один десяток километров, на протяжении которых мы не то что не видели ни одного жилого дома, но даже ни одной живой души не встретили, мы подъезжаем к огромной огороженной резиденции. Внутри вся территория засажена оливковыми и фруктовыми деревьями, между которыми бродят на свободном выпасе многочисленные лошади. Я останавливаю наш фургон перед железными воротами, а Мия фотографирует выцветшую деревянную табличку с надписью «Cortijo las Tres Marías»[29]. Это место заметно отличается от всех, в которых мы успели побывать до сих пор. Здешние обитатели, должно быть, как сыр в масле катаются.

– Слушай, Мия, ― говорю я. ― Ты уверена, что адрес правильный?

– Абсолютно. Я перепроверила каждый по пять раз.

– Хорошо, давай попробуем.

Ворота открыты, поэтому я запускаю двигатель.

– Подожди. Что ты делаешь? Мы не можем просто так взять и ворваться. Сначала надо позвонить.

– Но здесь нигде нет звонка.

– Ну да, а вдруг звонка нет потому, что они не хотят, чтобы в него кто-нибудь звонил? Или не хотят, чтобы их беспокоили? Или потому, что всем, кроме тебя, ясно, что ты не можешь взять и зайти, когда тебе заблагорассудится?

– Окей, все в порядке, успокойся.

Кажется, мои слова не производят никакого эффекта, потому что, когда мы поднимаемся по песчаной подъездной дорожке, ведущей к дому, Мия все сильнее вжимается в свое кресло.

– Я не понимаю, как ты можешь быть таким спокойным, ― говорит она.

– А что плохого может произойти?

На этот раз она смотрит на меня с таким видом, как будто я с луны свалился.

– Тебе списком прямо?

Однако прежде, чем она успевает вывалить на меня тысячу причин (возможно, существующих только в ее голове), мы видим белый загородный дом с башенками и дверями из темного дерева.

– Стой, стой! ― кричит Мия, тоже заметив дом. ― Развернись, пожалуйста.

Я не могу удержаться от смеха, но все же притормаживаю.

– Мия, да что опять не так?

– Ты что, слепой? Ты не видишь огромный особняк перед нами? Это классное место. Мы не можем заехать сюда на нашем обшарпанном хипповском фургоне. Что, если они подумают, что мы ― хулиганы, или сквоттеры, или грабители, или сектанты какие? А что, если пока мы будем разговаривать с ними, они вызовут полицию и меня вышлют из страны и заставят сделать операцию? Давай, чего же ты ждешь? Разворачивайся, и валим отсюда.

Вау, ее имя наверняка есть в «Книге рекордов Гиннеса»! Уникальный рекорд ― «два в одном»: девушка, способная выпалить наибольшее количество слов в минуту и обладающая при этом самым извращенным умом.

– Но ты ― не грабительница, не сектантка и так далее, и ты знаешь это. Как ты умудрилась так сильно накрутить себя всего за пару секунд? Если бы хозяева этого места не хотели, чтобы к ним кто-то заходил, они бы не оставили ворота нараспашку.

– Да, верно, – говорит она. ― В твоей голове, очевидно, не крутятся тысячи «а что, если», которые сейчас бурлят в моей. Если бы они там крутились, ты бы тоже запаниковал.

Ее зрачки так расширены, что радужку медового цвета почти не видно в ее больших глазах. Не успев хорошенько обдумать, что я делаю, беру ее за руку.

– Мия, все будет хорошо, поверь мне.

Она выглядит такой же удивленной, как и я, но я не отпускаю ее руку, а она не убирает свою. Мия слегка дрожит, поэтому я тихонько пожимаю ее руку ― ей нужно ощутить заботу, которую она не позволяет мне выразить словами. Я хочу, чтобы она чувствовала себя спокойно, безопасно, как дома.

– Так что, едем? ― спрашиваю я.

Она кивает, ее глаза полны хрупкости и уязвимости. Я держу ее за руку, нажимаю на газ, и мы движемся по подъездной дорожке. Прикасаться к Мие ― все равно что кататься на бесконечных американских горках. Я мог бы проделать так весь путь до Алабамы; однако мы оказываемся у особняка, и гораздо раньше, чем мне хотелось бы.

Мы паркуемся под столетним оливковым деревом в нескольких метрах от входа. Взгляд Мии прикован к богато украшенной арочной деревянной двери.

– Ты готова? ― спрашиваю я.

Она смотрит на меня. Тысячи вопросов, страх и тоска пылают в ее глазах; после очень длинной паузы Мия наконец кивает мне. Она открывает пассажирскую дверь и осторожно высвобождает свою руку из моей. В тот же миг я чувствую бесконечную пустоту, мне не хватает чего-то гораздо более важного, чем воздух. Я даже не могу себе представить, каково мне придется в тот день, когда она ляжет на операцию ― а я буду сидеть и ждать в одиночестве.

В итоге в дверь звоню я. Мия ждет сзади. Дверь открывает опрятно одетая горничная. И ее теплая улыбка творит маленькое чудо ― Мия улыбается в ответ. Женщина приглашает нас войти, ведет во внутренний дворик и просит подождать, пока она сообщит хозяйке дома о гостях. Она приносит нам поднос, судя по всему, серебряный, с домашним печеньем и лимонадом. Мия на лимонад даже не смотрит, а это очень плохой знак. Я стараюсь хоть капельку отвлечь ее от бури «а что, если», которая сейчас разыгрывается в ее голове, и рассказываю ей все, что мне известно об этих старинных загородных домах, ― отец немного просветил меня, когда узнал, что мы отправимся в Испанию. Эти огромные строения типичны для южной Испании. Работники живут в них вместе с владельцами ― в одном или в нескольких объединенных между собой домах. В таких особняках имеются конюшни ― они выходят на одну из сторон внутреннего дворика, на другой стороне находятся помещения для слуг, а главный, хозяйский дом располагается в центре.

Мия внимательно слушает. Как только я заканчиваю свою речь, она встает, словно во сне, подходит к апельсиновому дереву ― патио обсажено ими с четырех сторон ― и вдыхает аромат цветов.

– Ты когда-нибудь ощущал такой чудесный запах? ― спрашивает она и, не дожидаясь ответа, продолжает, разговаривая скорее сама с собой: ― Я надеюсь, что на Венере есть такие ароматы. Должны быть.

Мне не нравится эта тема, совсем не нравится, поэтому я пытаюсь придать беседе другое направление:

– Надеюсь, леди, хозяйка этого дома, окажется твоей мамой. ― «И тогда ты наконец сделаешь операцию и перестанешь говорить о Венере». ― Стать наследницей такого особняка ― неплохая перспектива!

Мия поворачивается ко мне, приподняв бровь. Я, по ходу, ляпнул что-то не то.

– Кайл, ты сам на себя не похож. Ты не был таким прагматичным.

Не успеваю я вставить даже слова в свою защиту, как к нам подъезжает элегантная женщина, восседающая на сером коне с заплетенной в косички гривой. Несколько вопросов ― и ситуация проясняется: нет, она не та, кого мы ищем. Но, по крайней мере, она, кажется, прониклась к нам симпатией. Она рассказала нам массу интересного об этом загородном доме, о лошадях и оливковых деревьях и проводила нас до дверей. В лучших традициях испанского гостеприимства на прощанье она вручила нам корзинку с вином, оливковым маслом и кругом сыра ― собственного производства, притом из овечьего молока. А пахнет он так, что я просто захлебываюсь слюной. Да здравствует Испания!

Дверь особняка закрывается за нами ― и внутри Мии закрывается еще одна дверь, я почти вижу это. Она выглядит совсем иначе, чем обычно: безучастная, удрученная. Она медленно идет к фургону. Я говорю, пытаясь ее ободрить:

– Мия, тот факт, что эта женщина ― не твоя мать, всего лишь означает, что следующая кандидатка ― точно твоя мама. Разве не здорово? Наконец-то ты ее встретишь.

Если бы взглядом можно было убивать, я бы уже был на том свете. «Да что я такого сказал?»

– Мия, все в порядке? ― Я продолжаю рисковать.

– Да вообще зашибись. ― Судя по интонациям, она имела в виду что-то вроде «я страшно расстроена и не собираюсь объяснять тебе почему».

– Что случилось? Я сделал что-то не так? Или сказал? Или дело в печенье? Я слишком много его съел, что ли?

Она игнорирует меня. На ходу достает из рюкзака мобильник и говорит:

– Я забью в навигатор следующий адрес. Чем скорее ты оставишь меня с моей матерью, тем лучше; это все, что я могу сказать.

Блин, да почему она так себя ведет? Мне больно ― как будто мне угодили в живот шаром для боулинга. Мия чинно усаживается на свое место. Я из последних сил сдерживаюсь и отношу корзинку с подарками на кухню фургона. Выхожу, закрываю за собой заднюю дверь, и слышу вопль Мии:

– Не может быть!

Сердце начинает стучать как бешеное. Я бросаюсь к водительскому месту, абсолютно уверенный, что случилось что-то серьезное. Вижу, как Мия размахивает мобильником, пытаясь поймать сеть.

– В чем дело? ― с чувством некоторого превосходства спрашиваю я. ― Твой мобильник вовсе не расположен помогать тебе в том, чтобы я доставил тебя к твоей матери?

Мия щурится, прикусывает губу.

– Они обещали, что два гигабайта трафика ― более чем достаточно на десять дней, а теперь тут написано, что я их все уже израсходовала. Предоставление туристам ложной информации ― это точно нарушение какого-нибудь закона. И что нам теперь делать?

– Это не конец света, ― отвечаю я. Мои слова звучат чуть более легкомысленно, чем мне хотелось бы. ― Возьми мой мобильник. Не думаю, что несколько дней в роуминге опустошат мой счет.

– Да, но это место похоже на край света, и если твой телефон снова откажется работать, я не знаю, как мы отсюда выберемся.

Я роюсь в рюкзаке, нахожу свой мобильный телефон. Один взгляд на экран стирает улыбку с моего лица.

– Черт возьми, он здесь не ловит.

– Ну это же не конец света! ― передразнивает меня Мия.

– Клянусь, как только мы вернемся домой, я оставлю им такой отзыв, от которого они разрыдаются.

Ее руки скрещены на груди, и она бросает на меня взгляд: «А я тебе говорила».

– Ну ладно, ― отвечаю я ровно, чтобы не доставить ей удовольствия своей растерянностью. ― Это вообще не проблема. Еще в детстве, когда я был бойскаутом, я научился находить дорогу по солнцу. Так что, если ты скажешь мне основное направление движения, то уж к автостраде мы точно выйдем. Север? Юг? Куда едем?

Мия вздыхает и роется в рюкзаке.

– Если ты не знаешь, куда нам надо ехать, это тоже не проблема, ― говорю я. ― Я могу попросить даму, с которой мы только что общались, распечатать для нас карту. Надеюсь, она не откажет.

Мия зарывается в рюкзак с головой, но прежде умудряется кинуть на меня холодный взгляд.

– Где ты прячешься?

Ого! Теперь вдобавок ко всему она еще и с неодушевленными предметами разговаривает.

– Не знаю, что ты задумала, но я говорю серьезно: давай я вернусь и спрошу у той дамы, не могла бы она…

– Нашла!

Мия выныривает из рюкзака и с торжествующей улыбкой поднимает над головой американскую симку.

– Будь готов! Разве не этому учат бойскаутов?

– Ты лучшая. Правда.

Мия смиренно пожимает плечами:

– Ну да. Я просто позволю счетам за роуминг сожрать все мои несуществующие сбережения.

– Как только вернемся в цивилизацию, раздобудем еще одну симку, ― говорю я, подняв три пальца и озорно улыбаясь. ― Слово бойскаута.

Я завожу машину. Пока мы двигаемся по подъездной дорожке, Мия переставляет симку. Вводит в навигатор новый адрес, кладет телефон на приборную панель и сворачивается калачиком на своем сиденье, спиной ко мне.

Я пытаюсь поставить себя на ее место, понять ее мысли и чувства, но это не так-то просто. Искать мать, даже не зная, хочет ли она тебя увидеть, ― не самое веселое занятие. А то обстоятельство, что в списке осталась последняя кандидатка, делает все только еще хуже. Не говоря уже о копах, идущих за ней по пятам, и обо всем остальном. Я уверен, что она страшно нервничает.

– Мия, ― говорю я осторожно.

– М-м?

Она не оборачивается, и у меня возникает ощущение, что она не хочет, чтобы я видел ее лицо.

– Я хочу, чтобы ты ни о чем не беспокоилась, понимаешь? ― продолжаю я. Никакой реакции. ― Я помогу тебе поговорить с полицией. Мы объясним, что произошло. ― Опять молчит. ― Мы все уладим, вот увидишь. Как только они узнают, что тебе нужна операция, они без всякого шума позволят тебе вернуться в Алабаму.

Она чуть качает головой. Вот и весь ее ответ.

– Ты будешь не одна, Мия.

В груди у меня вспыхивает настоящий пожар, и я шепчу себе под нос:

– Ты больше никогда не будешь одна.

В ответ она еще сильнее сворачивается калачиком в своем кресле, так и не повернув ко мне лица. Сколько бы я ни ломал голову, пытаясь понять, что это значит, у меня ничего не выходит. Единственное, что тут абсолютно ясно, ― она не хочет об этом говорить. И вот так мы проводим следующие четыре часа: Мия блуждает в глубинах своей души, в том мире, в который она до сих пор отказывается впустить меня, а я в не слишком удачной попытке поднять ей настроение запускаю на магнитоле плейлист ее любимого певца ― и мы прослушиваем его целиком.