Я лгала ему и ненавидела себя за это, но что еще я могла? Сказать, что я не собираюсь делать операцию? Что через несколько дней, или недель, или, если звезды сойдутся особенно удачно, через несколько месяцев я покину его навсегда? Нет. Я твердо знаю, что Кайл не поймет, да и вообще мало кто смог бы. К тому же это место слишком красиво, чтобы портить его спорами, которые ни к чему не приведут.

Кайл сидит рядом со мной на низком парапете, облицованном разноцветными плитками. Я смотрю на его отражение в воде и очень-очень хочу, чтобы он обнял меня, чтобы я могла прижаться к нему, почувствовать его тепло, его запах, его сильные руки. Я бы сохранила это воспоминание в копилке моей памяти навсегда, но его у меня не будет. Хватит и того, что сегодня утром произошло в фургоне. Мое тело извивалось под ним так, будто ревущий огонь захватил мои чувства, мои губы, мои руки, мою грудь и некоторые другие области, которые я не буду называть. Если бы ему не хватило силы воли отстраниться, когда полицейские ушли, я не знаю, что могло бы между нами произойти. По крайней мере, я бы его точно поцеловала, а я не могу позволить этому случиться, никогда, ни за что, пусть даже это стало бы воплощением моей самой смелой мечты.

– Снова используешь те свои штучки, которым обучилась в детдоме?

Я чувствую себя застигнутой врасплох, воспоминания о самых постыдных поступках вспыхивают в моей памяти, и сердце в груди гулко стучит. Я оборачиваюсь к нему, и, видимо, у меня настолько озадаченный вид, что Кайл поясняет:

– Ну, знаешь, тот трюк ― изо всех сил сконцентрировать свое внимание на чем-то, и тогда ты это получишь.

Он указывает на пару уток, проплывающих мимо нас, и только тут я осознаю, что, прокручивая в памяти события сегодняшнего утра в фургоне, я пристально, не моргая, смотрела именно на них.

– Я серьезно, ― говорит он. ― Если ты так уж проголодалась, давай я отведу тебя куда-нибудь пообедать, но прошу тебя, перестань так пялиться на уток. Я знаю, они проводят свою жизнь счастливо, находятся на свободном выгуле и все такое, но со стороны это выглядит жутковато.

– Нет, ― смеюсь я и толкаю его локтем в бок. ― О чем ты вообще?

– Ну он же так работает?

– Кто «так работает»?

– Твой джедайский трюк.

– Наверное, ― равнодушно отвечаю я.

Кайл подозрительно приподнимает бровь.

– Вот он, шанс просветить меня ― и ты его игнорируешь… Что случилось?

Ему удается заставить меня улыбнуться, хотя я не вижу здесь ничего особенно смешного. Он ждет ответа, но слова отказываются выходить. Я устала, и не только физически, поэтому просто надеюсь, что, если я промолчу, он оставит эту тему. Но Кайл не намерен отступать. Он прищуривается, берет меня за подбородок, отводит мою челюсть вниз и заглядывает мне в рот.

– Уф, ― говорит он, ― а я уж подумал, ты язык проглотила.

Я хихикаю.

– Давай, колись, ― продолжает он. ― Это рабочий метод? Если да, мы должны его запатентовать. Я не шучу. На деньги от патента мы могли бы объехать весь земной шар, и мне не пришлось бы рисовать богатеньких туристов на улице.

Я тронута его словами, тронута тем, как он смотрит на меня. По-моему, вообще все, что связано с ним, приводит меня в волнение. А Кайл тем временем ждет ответа.

– Да, я думаю, рабочий, но не для всего.

Кайл взмахивает пальцем, показывая, чтобы я уточнила. Я обращаюсь к самому дальнему уголку моего сердца, туда, где хранятся все мои воспоминания ― и где все такое же яркое, как в тот день, когда это происходило, туда, где дремлют мои чувства, и пытаюсь объяснить Кайлу то, насчет чего сама даже не уверена, хочу ли я это объяснять. Я рассказываю, но не смотрю на него: я бы не смогла, даже если бы захотела.

– В приюте святого Иеронима по воскресеньям нас водили в Большой зал. Во все остальные дни нам было строго запрещено туда ходить. В полдень, отстояв мессу, пары, которые хотели взять приемного ребенка, заглядывали к нам. Знаешь, это был лучший день недели. Мы долго причесывались, иногда часами; мы надевали самую красивую одежду, которая у нас была, а затем, уединившись, репетировали свои самые выигрышные улыбки. Все что угодно, чтобы понравиться тем, кто может стать нашими будущими родителями. Все что угодно, чтобы выделиться, чтобы тебя заметили, и ухватить шанс стать любимым. Это было захватывающе ― мучительно, но захватывающе. Многие из нас не могли уснуть в ночь на воскресенье. Когда я освоила тот «джедайский», как ты его называешь, трюк, каждое воскресенье я сосредотачивала все свое внимание на одной из тех пар, что заходили к нам. Смотрела на них, не отводя взгляда, страстно желая, чтобы выбрали именно меня, и это мое желание заставляло их посмотреть на меня, и… Ну, в двух случаях это сработало. Итак, отвечая на твой вопрос, я скажу: да, это рабочий метод. Можешь смело его патентовать.

Когда мне наконец удается взглянуть на Кайла, вид у него такой, словно из него выкачали всю кровь, похоже, он даже забыл, как дышать.

– И? ― тихо переспрашивает он. ― Что же было потом?

– Ну, этот трюк не помог заставить приемных родителей полюбить меня ― ну, или, по крайней мере, полюбить настолько, чтобы не отправлять обратно в приют после того, как они обнаруживали, что я ― с дефектом.

– Вот сволочи! ― выпаливает Кайл. ― Сволочи! Мия, мне так жаль.

– Ну, во всем есть свои плюсы, свои минусы. Жирным плюсом в этой ситуации было то, что после этого меня не водили в Большой зал по воскресеньям, а еще каждый день посещений все игрушки в игровой комнате были только моими.

Кайл пытается скрыть, что мой рассказ глубоко задел его. Но его выдает дрожащий подбородок. Он понимает, что я это заметила, и пытается сделать вид, что решил просто размять челюсть ― двигает ею из стороны в сторону.

– Мия… ― начинает он.

– Нет, нет, пожалуйста, давай сменим тему. Это все в прошлом. Я не хочу терять ни секунды моей жизни ― а она, скорее всего, будет очень короткой, ― заново переживая те моменты, которые предпочла бы забыть.

– Понял. ― Он проводит пальцем по губам, как бы застегивая их на молнию. Берет упаковку печенья, вынимает одно из них. Я уже представляю, как Кайл отправляет печенюшку себе в рот, но он разламывает ее и бросает горсть крошек карпу в канале под нами. Хорошая идея. Я делаю то же самое.

Заметив крошки, к ним торопливо приближается мать-утка, а следом за ней тянется выводок утят. Мы кидаем крошки, и, пока утята клюют их, мать-утка ждет рядом и присматривает за своими детками. Из самой глубины моей души прорывается тоска, хотя я и не хотела бы ее ощущать. Я привычно убеждаю себя, что не всем матерям от природы дается одинаково сильный материнский инстинкт. Но тут же у меня в голове возникает другой вопрос: даже если моя собственная мать решила меня бросить, с чего бы Кайлу вести себя по-другому? Из жалости? Или он хочет заработать плюсик себе в карму? Или, может быть, потому, что он начинает чувствовать то, чего чувствовать не должен?

Изо всех сил стараясь сделать это незаметно, смотрю на него краем глаза в надежде получить ответ. Но нахожу совсем другое. Кайл ухмыляется, быстро поворачивается ко мне и спрашивает:

– Что?

Такой себе из меня подглядывающий. Пару секунд я собираюсь с духом, чтобы задать ему важный для меня вопрос.

– Кайл, я сейчас спрошу тебя кое о чем, но мне нужно, чтобы ты был абсолютно честен со мной. Серьезно, каким бы ни был твой ответ, я приму его.

– Хорошо. Нападай.

– Ты… ― Слова застревают у меня в горле. ― Когда ты сказал, что остаешься со мной, ты действительно имел это в виду?

Кайл улыбается почти нервно:

– Конечно, Мия. Зачем мне бросать тебя?

– Ну, например, потому что я в любой момент могу отдать концы?

– То есть по доброй воле отказаться пусть даже от одного мгновения, которое я могу провести с самой необычной и веселой девушкой из тех, кого я когда-либо встречал? ― Он отрицательно качает головой и пытается улыбнуться. ― Ни в коем случае.

Его полные грусти глаза говорят мне гораздо больше, чем слова. Я пытаюсь вглядеться в эти глаза, уловить то, что осталось невысказанным, но у меня путаются мысли и возникает слишком много новых вопросов. Хватит. Он хочет быть рядом со мной, большего я не могу и просить. Я скрываю свое смятение за благодарной улыбкой. И как раз в этот момент из-за одной из прогулочных лодок выплывают два лебедя, черный и белый. Они появляются перед нами словно по волшебству.

– Боже мой! ― восклицаю я. ― Ты их видишь?

Я оборачиваюсь и обнаруживаю, что Кайл уже навел на меня камеру своего мобильника, чтобы меня сфоткать.

– Подожди, что ты делаешь?

– Это для твоего блога.

– Нет, нет, нет. ― Я закрываю камеру ладонью. ― Лебедей сними, лебедей!

Он отводит мою руку и одним махом нащелкивает кучу фоток ― со мной.

– Посетители твоей странички обязательно влюбятся в лицо той, кто всегда остается за кадром.

Произнеся эту замечательную фразу, он опускает мобильник и встречается взглядом со мной. Он очень серьезен, настолько серьезен, что у меня колени слабеют.

– Ты боишься? ― спрашивает он.

– Нет, конечно. Мне просто не нравится, когда меня фотографируют.

– Я имел в виду ― боишься умереть, ― говорит он.

– Ах, это… ― Я отрицательно качаю головой. ― Смерть никогда не пугала меня.

– Так чего же ты боишься, Мия Фейт?

«Влюбиться в тебя? Того, что моя мать не захочет иметь со мной ничего общего? Смерти в одиночестве?» Но больше всего я боюсь совсем другого, о чем и сообщаю:

– Полагаю, больше всего я боюсь умереть, так ничего и не сделав.

Кайл не понимает. Это становится ясно по тому, как он хмурится в ответ.

– Если благодаря тебе ничья жизнь не изменилась, если ты ничего не принес в этот мир, какой смысл был вообще появляться на свет? И какой смысл вообще жить? Никакого.

Он смотрит на меня, обдумывая услышанное, и, кажется, понимает:

– Так вот для чего ты завела блог.

– Наверное.

Я беру печенье и крошу его на мелкие кусочки.

– Сколько у тебя подписчиков?

Я пожимаю плечами.

– Серьезно? Ты не знаешь, сколько у тебя лайков, вообще не знаешь статистику своей странички?

– Ноа помогал мне ее создать и настроить, а он в этом разбирался ненамного больше, чем я.

На самом деле Ноа говорил, что технологии губят чистое искусство.

Кайл, сообразив, что от меня тут ничего не добьешься, качает головой и протягивает мне свой мобильник:

– Открой свой блог в режиме администратора.

Я понятия не имею, что он имеет в виду. Выражение моего лица, должно быть, говорит само за себя, потому что он смеется и поясняет:

– Твой блог. Открой свой блог под своим именем пользователя и введи пароль.

– Хорошо, хорошо, разве нельзя было это и сказать, вместо того чтобы загадки загадывать?

Я открываю сайт «С истекающим сроком годности» и возвращаю ему телефон. Он пару раз тыкает в экран, а я продолжаю делить наш завтрак с утками, лебедями и карпами в канале.

– Невероятно. Ты даже комменты не открыла, ― говорит он, набирая что-то на экране.

«Комменты? А как их открыть?»

– Ок, готово. С этого момента у тебя будет вся статистика ― сколько людей посещают твой блог, и, если кто-нибудь откомментирует твой пост, ты тоже об этом узнаешь.

– Серьезно? Спасибо! Это безумно важно для меня.

Я так рада, что готова его расцеловать, но, разумеется, не делаю этого.

Кайл усмехается и говорит:

– Ты невероятная, ты знаешь это?

Он берет кусочек печенья и бросает его в воду. Внезапно его лицо становится суровым, и он наклоняется ко мне.

– Почему ты мне не сказала? ― спрашивает он. ― Ну, ты знаешь… о твоем сердце.

«Потому что, если бы ты с самого начала все знал, ты бы со мной не поехал». Так не пойдет, надо придумать что-то другое.

– Наверное, потому, что хотя бы раз в жизни хотела почувствовать, каково это ― быть нормальной девушкой.

Кайл задумывается на мгновение, встает, хитро улыбаясь, и говорит:

– Подожди здесь минутку, хорошо?

Я киваю ― он заинтриговал меня. Наблюдаю за ним ― он пробирается к одному из мостов через канал. Мысленно фоткаю его примерно тысячу раз. Зря я оставила свой фотик в фургоне! Я терпеть не могу снимать на камеру мобильника, но у меня вряд ли еще будет возможность наделать фоток с Кайлом, поэтому я все-таки беру телефон. Я снимаю Кайла со спины, когда он идет по мосту, и когда он подходит к киоску с мороженым, и еще разок когда он разговаривает с дамой, продающей мороженое, и еще ― когда он широким жестом указывает на список с вариантами наполнителя. Боже, сколько шариков мороженого он набирает? Бедный мальчик, должно быть, умирает с голоду. Снимаю еще раз ― когда продавщица подает ему вафельные рожки, и последний, когда он расплачивается.

Он подходит с широкой улыбкой, которая воспламеняет мое сердце. Клик, клик, клик ― я щелкаю камерой на мобильнике без остановки. В одной руке у Кайла рожок с шариком пломбира, а рожок в другой забит шариками всех цветов, которые обильно политы разными топингами.

– Ты сказала, тебя мучает изжога после больницы, ― говорит он. ― Что может быть лучше порции мороженого в таком случае? Кроме того, ты же хотела почувствовать себя обычной девушкой, верно?

Я удивленно киваю, и он продолжает:

– Да-да, мы только что это обсудили. Так вот. Ты можешь, конечно, попытаться. Но, что бы ты ни делала, нормальной девушкой ты не станешь никогда. ― Он протягивает мне рожок с разноцветным мороженым. ― Извини.

В полном ступоре беру мороженое и отвечаю:

– Это самые приятные слова, какие я когда-либо слышала.

– Ну, это неправильно ― ты должна была слышать тонны таких самых приятных заявлений в течение своей жизни. Но мы это быстро поправим. Где живет следующая кандидатка в твои матери?

Его слова ― как глоток свежего воздуха, любви, свободы. У меня даже аппетит проснулся. Я откусываю огромный кусок от своего рожка с разноцветным мороженым. Радуга ароматов и вкусов взрывается у меня во рту. Как это здорово ― иметь возможность насладиться еще одним днем на этой планете. Я тихо благодарю свое сердце, свою жизнь и ― не в последнюю очередь ― Кайла.