Мия открывает дверь со своей стороны и, прежде чем выйти, потягивается, как кошка, которую заморозили и разбудили лет так через сто. Она старается скрыть свои чувства, но ее напряженные губы и почти невидящий взгляд дают мне понять, что ей все еще больно. Я беру рюкзак и выхожу. Огибаю фургон и, как настоящий джентльмен, подаю ей руку. Жаль, моя мама этого не видела! Ей было бы приятно, что у нее такой сын!

– Вот, ― говорю я. ― Обопрись на мою руку.

Мия отводит взгляд.

– Ничего страшного, ― почти шепотом, но надменно произносит она. ― Я справлюсь, спасибо.

Ну, либо она мастерски прикидывалась пару минут назад, либо то, что тогда произошло, мне просто приснилось, и я тут единственный, кого еще потряхивает от возбуждения.

В неловком молчании мы медленно идем по периметру огромного дворца в стиле ренессанс, сложенного из светлого кирпича, пока не добираемся до внутреннего двора перед главным его корпусом. Потрясенные величием этого места, мы останавливаемся одновременно. Лицо Мии светлеет; наконец передо мной та Мия, которую я знаю; Мия, которая околдовала меня. Дворец построен в форме подковы, так что кажется, что он хочет обнять нас, укрыть в своих стенах.

Площадь окружена каналом, по которому на маленьких весельных лодках проплывают туристы (а возможно, и местные). Мой папа при виде этого дворца с цепи бы сорвался. Прочел бы целую лекцию о нишах в стенах, которые выложены плитками, о балюстрадах из мрамора и набережной, украшенной разноцветной мозаикой. По площади в запряженных лошадьми старинных экипажах катаются люди, окончательно заставляя нас почувствовать себя словно в сказке.

Я смотрю на Мию. Она тоже наслаждается видом и собирается что-то сказать о нем, однако, почувствовав мой взгляд, вспоминает: мы до сих пор не обсудили кое-что очень важное. Ее плечи опускаются, она упирается взглядом в землю, но все же начинает:

– Что ж, давай поговорим. Мне пришлось сбежать из приемной семьи. ― Я замечаю, как отчаянно она борется с собой. ― Я никому не сообщила, куда отправляюсь.

Если сейчас она скажет мне, что они издевались над ней или что-то в этом роде, клянусь, я поубиваю их всех!

– Почему? ― спрашиваю я, пытаясь скрыть свой гнев.

– Они заставляли меня сделать эту операцию, и… ну… может быть, когда я сказала, что, пока мне не исполнится восемнадцать, было не совсем…

– Подожди, подожди, ― перебиваю я и чувствую, что лицо у меня мрачнеет. ― Заставляли?! Врач сказал, что тебе необходимо сделать эту операцию прямо сейчас.

– Да, я знаю, я ее обязательно сделаю. ― Судя по всему, брусчатка у нас под ногами какая-то волшебная ― ничего подобного Мия раньше не видела. По крайней мере, она неотрывно рассматривает ее на ходу. ― Просто… Не прямо сейчас.

К нам приближается карета. Мы отходим в сторону, уступая ей дорогу. Я смотрю на большие деревянные колеса и обитый кожей салон. На мгновение я представляю Мию и себя в этой карете, мы обнимаемся… и как раз в тот момент, когда я собираюсь предложить ей прокатиться, она произносит:

– Им должно быть стыдно. Это эксплуатация животных. Вот как это называется.

О боже. Как говорит моя любимая бабушка, в некоторых случаях лучше промолчать.

– Мия, ― я пытаюсь вернуть ее к теме нашего разговора, ― ты так и не сказала мне…

Она делает вид, что не слышит меня, и указывает на нишу в стене с таким видом, словно перед нами волшебный портал в другой мир.

– Ты только посмотри, ― говорит она. ― Чертовски круто.

Ловкий маневр, ничего не скажешь. Но, прежде чем я успеваю возразить, Мия подходит к нише и устраивается в ней. Кирпичные стены и скамейки украшены плиткой с ручной росписью и выглядят как средневековый пазл. Я не могу отрицать: место и правда удивительное, и я хотел бы просто наблюдать, как она наслаждается им. Даже смотреть на нее ― само по себе огромное удовольствие. Но я бы предпочел продолжить нашу беседу с того места, на котором мы остановились.

– Попробуй тут посидеть, ― говорит она и не торопясь переходит в соседнюю нишу.

Она смотрит вверх, потом закрывает глаза и вдыхает, словно пьет само небо, как будто это даже не воздух, а покой, наполняющий ее легкие, как будто это счастье ― чистое, нетронутое, не похожее ни на какое другое. Счастье, которое может познать только она.

– Спасибо, ― шепчет она в небо так мягко, что у меня сердце сжимается до боли.

У меня мурашки бегут по спине. Я не понимаю! Как она может благодарить Всевышнего? Она должна злиться на него до чертиков. И, как будто подслушав мои мысли, она широко распахивает глаза и глядит на меня в упор. Несколько мгновений мы смотрим друг на друга, а в тишине клубится множество невысказанного. Я первым отвожу взгляд. Когда я собираюсь с духом снова взглянуть на нее, я понимаю: она знает, что я раздражен и что сейчас она не сможет играть со мной в свои маленькие игры.

Мия делает еще один глубокий вдох, и мы продолжаем нашу прогулку по набережной ― в тишине. Мне бы очень хотелось, чтобы она нарушила эту тишину. Но она по-прежнему молчит.

Подождав минутку, говорю:

– Мия… Возвращаясь к твоей операции, доктор…

– Хорошо, возвращаясь к операции: конечно, я ее сделаю, но только после того, как найду свою мать.

Она поворачивается ко мне, наклоняет голову.

– Проникнись на минутку иронией ситуации ― всю жизнь ждать этого момента и умереть на операционном столе, так и не встретившись с ней?

Блин, вот упертая! Мне нестерпимо хочется высказать все, что я думаю об этом, но я сдерживаюсь и спрашиваю:

– А что, эта операция настолько опасная?

– Половина из тех, кто на нее идет, уже никогда своего мнения по этому поводу не высказывает.

Она произносит это, внимательно разглядывая фонтан вдалеке, зрачки у нее сузились. Ударь она меня под дых, и то не причинила бы мне больше боли.

– То есть половина выживает, верно? ― гораздо более хриплым, чем мне хотелось бы, голосом спрашиваю я.

Мия вскидывает плечи, а затем со вздохом опускает их. Больше ни один мускул у нее не дрогнул ― она даже взгляда от того фонтана вдалеке не отвела.

– Почему ты не сказала мне? ― Я уже не пытаюсь скрыть свое раздражение. ― Ты считаешь, что мне не нужно было этого знать?

Мия вся ссутуливается, но несколько раз кивает. Однако я замечаю, что лед в ее глазах вроде бы начинает таять.

– Просто… Я не знала, могу ли я тебе доверять, ― почти шепотом отвечает она.

В ее голосе слышны и грусть, и вина, но по тому, как она прикусывает губу, я понимаю, что она и сейчас-то мне не до конца доверяет, и это больно ранит мое сердце.

– Так, ну допустим, ― с напускной уверенностью говорю я. ― Но тот факт, что ты сбежала из дома, не объясняет, как, черт возьми, этот запрос о пропавшем человеке оказался в испанской больнице.

– Да я и сама не знаю… Операция была назначена на завтра, и я думаю, что мои приемные родители сообщили в полицию о моем исчезновении, но… Никак не могу понять, как они сообразили, что я здесь, в Испании. Ведь я позаботилась о том, чтобы замести все следы.

– Ты могла дать им какую-то подсказку, даже не заметив этого.

– Нет, правда, я была очень осторожна. Я никому не рассказывала, куда поеду, и не оставила после себя никаких намеков на то, куда отправляюсь.

– Возможно, что-нибудь в твоем компьютере или на флешке, кто знает.

– Ни в коем случае. С жесткого диска я перед отъездом все стерла, а флешки у меня нет.

– Ого, а ты продвинутая в таких делах! ― Я пытаюсь разрядить обстановку.

– Да нет, мне подсказали, что делать. ― Мия опять опускает глаза и разглядывает мозаику на плитках с таким видом, словно вот-вот расшифрует закодированное в узорах тайное послание.

– Я не знаю… Родители Ноа, может быть? Они единственные, кто знал об этой поездке, но я сомневаюсь, что они стали бы обсуждать эту тему с моими приемными родителями. Они даже не знакомы… что-то не бьется.

При упоминании Ноа у меня все кишки скручиваются в узел, но отступать я не намерен.

– Ну, что бы там ни произошло, теперь они знают, где ты, и мы не можем рисковать, не можем позволить им найти тебя, так что…

– Меня не найдут, ― без тени сомнения в голосе возражает Мия.

– Что за бред, Мия! Ну да, сегодня нам повезло, но ездить на этом расписном фургоне ― крайне неосмотрительно. Как только они пробьют его номера по базе…

– Я все продумала на два шага вперед, ― плутовски ухмыляясь, отвечает она. ― Все: фургон, кемпинги, билеты на самолет ― все заказано и зарезервировано на имя Мириам Абельман. У меня поддельный паспорт на это имя. Отследить меня невозможно.

Я потрясен. Эта девушка никогда не перестанет меня удивлять. Но тут я вспоминаю, что «никогда» и «всегда» ― это слова, которые вообще к ней не применимы, и непроизвольно стискиваю зубы.

Она смеется, проводит рукой по керамической балюстраде и произносит:

– Видишь, не зря я прочитала столько книжек про Шерлока Холмса! Во всем можно найти что-нибудь полезное.

– Да, но, насколько мне известно, подделкой паспортов Шерлок Холмс не занимался.

– Тогда было другое время. Если бы ему понадобился фальшивый паспорт, он сделал бы себе и его.

– Так как же ты достала фальшивый паспорт?

Она хитро улыбается в ответ, становясь еще сексуальнее.

– У меня есть связи. Помнишь, я рассказывала тебе о бывшем парне Бейли?

Ну конечно! Какой же я идиот, что не подумал о нем сразу.

– Ты говорила, что от хакерства он перешел к подделке документов?

– Именно так. Мне, как особому клиенту, он сделал скидку.

Мия выглядит усталой, но не жалуется, поэтому я сам притворяюсь уставшим и присаживаюсь на балюстраду. Мия садится рядом со мной. Я тем временем достаю из рюкзака пачку печенья с шоколадной крошкой ― я купил ее в больнице в автомате со снеками. Предлагаю печенье Мие.

– Ты, должно быть, умираешь от голода. Вот, возьми.

Она кладет руку на живот и морщит нос:

– Я бы с удовольствием, но у меня изжога от всей той гадости, которую в меня напихали в больнице.

У меня от голода урчит в животе, но если она не будет есть, то и я не буду. Мы молча смотрим на воду. По каналу на разноцветных деревянных весельных лодках катаются парочки и семьи. Мия наблюдает за ними с какой-то тоской. Я хочу обнять ее, вместе с ней смотреть на лодки и говорить ей, что все будет хорошо, что мы справимся, что ее сердце справится, но я не могу. Я ничего не могу ей сказать, потому что знаю: возможно, ничего из этого не сбудется.