К рассвету мы наконец добираемся до Севильи. Мия почти все время проспала, если не считать короткого промежутка после того, как мы вышли из больницы, ― когда она сидела молча и наблюдала за мной. Очевидно, ей и в голову не пришло, что я могу разобрать движения ее глаз сквозь солнцезащитные очки, но, чтобы избавить ее от неловкости, я притворился, что ничего не замечаю. Меня это здорово развеселило, но виду я не показал. Даже хорошо, что она насмешила меня своим подглядыванием, иначе, думаю, я бы не выдержал. Остаток поездки я провел, размышляя, что могло бы значить поступившее из Америки сообщение о ее пропаже, и пытаясь переварить новое знание ― что она тяжело больна. Я раз за разом мысленно повторял, что такая девушка, как Мия, не может умереть просто так, что ни один бог не будет настолько жесток, чтобы забрать ее, что для нее должно быть лекарство. Доктор говорил об операции и о том, что мне нужно убедить Мию согласиться на нее, и я проигрывал в голове десятки способов поднять эту тему, когда она проснется.

Площадь Испании расположена в парке, это пешеходная зона. Рядом должна быть парковка, и я пытаюсь ее разыскать. Если Мия захочет увидеть это место, ей не придется идти далеко. Она была очень измучена, когда мы покинули больницу, и я сомневаюсь, что она будет в настроении осматривать достопримечательности, когда проснется. Покружив в окрестностях парка, нахожу местечко на боковой улице, которая вся укутана тенью деревьев. Я глушу двигатель и смотрю на Мию. Она лежит неподвижно, и это меня пугает. Подношу палец к ее носу, чтобы проверить, дышит ли она. Слава богу, жива. И, к своему удивлению, я ловлю себя на том, что благодарю за это бога ― бога, с которым до сих пор не помирился.

Я пользуюсь моментом, чтобы получше изучить ее черты, как художник изучает свою музу. Она ― моя муза и с каждым днем вдохновляет меня все больше и больше. А я, идиот, не сразу разглядел ее ― она же абсолютная красавица. Все в ней такое утонченное, изысканное, словно она не с Земли, как обычные люди. Если бы это не звучало так банально, я бы сказал, что она похожа на ангела или, как выразилась бы, вероятно, она сама, ― на девушку со звезды. И хотя все мое тело страстно призывает меня провалиться в сон, я не могу побороть желание нарисовать ее, запечатлеть ее на бумаге еще один раз – возможно, последний.

Стараясь не шуметь, достаю из рюкзака скетчбук и вдруг слышу тихое лошадиное ржание где-то снаружи. Как бы сильно мне ни казалось, что мы сейчас находимся в каком-то другом мире, это ржание звучит очень по-настоящему. Осматриваюсь, думая, что у меня уже глюки от усталости, но нет. По улице неторопливой рысью едут двое конных полицейских. Вот засада. Гляжу на Мию. Солнечные очки соскользнули у нее с лица, и спит она, прислонившись головой к окну. Узнать ее не составит никакого труда. Я не могу позволить полицейским увидеть ее. Критическая ситуация требует решительных мер. Я склоняюсь над ней и, взяв ее лицо в свои руки, притворяюсь, что целую ее, ― мои губы находятся буквально в паре сантиметров от ее губ.

Ее глаза распахиваются. Она плохо понимает, что происходит. Все еще находясь на границе между сном и явью, она сначала улыбается, потом хмурится.

– Подожди, что ты делаешь? ― Мия пытается отпихнуть меня.

– Тс-с, там копы. Подыграй мне!

Она выглядывает наружу, замечает полицейских и сползает на сиденье.

– О боже, о боже, ― шепчет она, тяжело дыша. ― Прикрой меня. Пожалуйста, не дай им меня увидеть.

Я снова склоняюсь над ней, останавливаясь, к моему глубокому сожалению, в миллиметре от ее рта. Мия дрожит всем телом. Цокот копыт быстро приближается. Мы смотрим друг другу в глаза. Мы так близко друг от друга, что один дышит тем, что выдыхает другой. Ее взгляд падает на мои губы и тут же поднимается к моим глазам; я делаю то же самое. Мы оба прерывисто, сбивчиво дышим. Я неправильно ее понимаю или она хочет этого так же сильно, как и я? Я несколько дней мечтал, чтобы мы оказались в таком положении, тесно прижатые друг к другу, но ни одна из этих фантазий не включала в себя полицейских, пропавших без вести людей и вообще никак не была связана ни с чем хоть сколько-нибудь опасным. Боже, я весь горю ― мои губы, моя грудь, мои руки и… Все остальное. Я больше не могу этому сопротивляться, это уж слишком для меня. В мыслях, которые опережают мои действия на пару парсеков, я уже целую ее со всепоглощающей страстью, крепко прижимаю к себе, целую ее шею, провожу рукой по изгибу ее бедра и снова поднимаюсь, вступая на другие неизведанные территории, а затем, как раз в тот момент, когда мое тело наконец собирается воплотить эти мысли в реальность, мы слышим удаляющийся цокот копыт. Фу-у-ух. Я слегка отодвигаюсь, все еще ошеломленный и почти парализованный силой собственного желания.

Мия обхватывает мою шею руками, как будто это самое обычное дело, слегка приподнимается и смотрит в боковое зеркало. Облегченно вздыхает и опускается на сиденье.

– Спасибо, что прикрыл, ― говорит она, отводит взгляд и убирает руки с моей шеи.

Я испытываю огромное искушение ответить: «Обращайся еще», но вовремя прикусываю язык. Несмотря на ее внешнюю невозмутимость, я вижу, что она чувствует себя неловко и даже, возможно, смущена, но не хочет этого показывать.

– Дело в том, ― говорит она, откашлявшись, ― что я боюсь полицейских до дрожи, как некоторые боятся пауков. Фобия у меня такая. Но ты не бери в голову. Это просто мой загон, один из.

Свистит как дышит, и когда же я привыкну к этому? Я отодвигаюсь от нее.

– Значит, ты в порядке? ― подхватываю ее игру, как будто все, что сейчас произошло, не более чем плод моего воображения, как будто ее тело не дрожало под моим и она не смотрела призывно на мои губы. ― Такой сильный страх вряд ли полезен для твоего… ну, ты знаешь. Хочешь, в аптеку заглянем или к врачу?

Мия отрицательно качает головой. Из-за моего вопроса она явно чувствует себя не в своей тарелке. Мия садится ровно, ее хвостик сбился набок. Я стараюсь не засмеяться, но ничего не могу с собой поделать. Она такая смешная, даже когда пытается выглядеть серьезной. Она снова откашливается и перезатягивает хвостик. Пользуясь случаем, достаю из своего рюкзака объявление о пропаже человека.

– Кайл, я не понимаю, ― говорит она. ― С чего ты взял, что мне не стоит встречаться с полицейскими?

Протягиваю ей распечатанное на принтере объявление. Ее красивые глаза широко распахиваются.

– На этот раз ― ты расскажешь мне все.

Она берет документ и читает его, ее тонкие пальцы начинают дрожать.

– Мия, Мия, все нормально, ― торопливо добавляю я, не желая перенапрягать ее больное сердце. ― Я прошу тебя, расскажи мне, что происходит, и тогда мы сможем что-нибудь предпринять!

Она несколько раз кивает.

– Хорошо, я расскажу тебе, но ты можешь сначала отвезти меня на автобусную станцию? Мне действительно нужно добраться до Куэнки максимум сегодня к вечеру. Я все объясню по дороге, обещаю.

– Автовокзал?! О чем ты, Мия? Я ни под каким предлогом не повезу тебя на автовокзал!

Мия сжимается в кресле, как испуганный щенок. Я не хотел ее напугать, поэтому продолжаю самым успокаивающим тоном, на который способен:

– Ладно, ладно, мы приедем в Куэнку всего лишь на день позже. Не нужно быть врачом, чтобы понять: тебе необходим отдых. Время у нас еще есть, верно? Найдем мы твою мать и сделаем это вместе.

Она кивает, но по ее глазам я вижу, что убедить ее мне не удалось.

– Мне нужно подышать свежим воздухом, ― говорит она. ― Не возражаешь, если мы…

– Конечно, почему нет, хотя здесь на каждом углу полицейские…

Она прикусывает губу, взвешивая варианты. И тут ее осеняет. Мия поднимает с пола свои темные очки и надевает их.

– Ну как? Я сама себя в них не узнаю.

Я слегка вздрагиваю.

– Неплохо, но у меня есть идея еще лучше.

Достаю из рюкзака бейсболку ― ее подсунула мне мама ― и надеваю Мие на голову. Я ненавижу бейсболки, но, чтобы не выслушивать обычную лекцию о вреде ультрафиолетовых лучей, солнечного удара и озонового слоя, я взял ее, не возразив ни слова. Если это поможет матери чуть меньше, чем обычно, переживать за меня, да ради бога. Бейсболка сползает Мии прямо на глаза, и лишь нос останавливает ее движение. Я хохочу как подорванный, снимаю с Мии бейсболку и перезатягиваю ремешок сзади так, чтобы бейсболка села на нее нормально. Мия все это время сохраняет самое невозмутимое выражение лица ― хоть бы один мускул дрогнул.

– Вот так гораздо лучше, ― говорю я. ― Теперь тебя никто не опознает, если, конечно, у испанских полицейских нет встроенного в глаз рентгена.

Мия смотрит на себя в зеркало. Полностью убежденной она при этом не выглядит. Сдвигает бейсболку слегка набок.

– А теперь поговорим, ― произносит она.