В ожидании паэльи составляем маршрут на следующие два дня. Мы едва успеем добраться до города под названием Севилья, так что с визитами к кандидаткам в матери на сегодня все. Мия жует хлеб и оливки, которые нам принесли в качестве закуски.

Солнце палит безжалостно, и даже под тентом невыносимо жарко. Снимаю толстовку, бросаю ее на стоящий рядом стул и замечаю, что Мия смотрит на мою руку. До меня доходит, что она разглядывает мой чертов шрам. Пытаясь прикрыть его, я раскатываю рукав. Бесполезно: шрам все равно притягивает ее взгляд, как магнит. Она подается вперед, словно собирается его потрогать. Я буквально окаменел ― не могу и пальцем пошевелить. В тот момент, когда она касается шрама, через меня как будто ток пропускают.

– Не трогай! ― Я отдергиваю руку.

Мия отшатывается, как от удара, ее глаза расширяются.

– Нет-нет-нет. Извини, пожалуйста, ― говорю я. ― Я нечаянно. Я не хотел тебя напугать.

Она часто-часто дышит и опускает голову.

– Нет, Кайл, это ты прости меня, я не должна была…

Официант приносит нам напитки, прерывая тем самым наш обмен извинениями. Когда он уходит, Мия снова смотрит на шрам, потом на меня и тихо спрашивает:

– Болит?

Я хочу сказать «нет» и закрыть тему, но моя голова опережает меня и кивает. Стараясь не выдать своего смятения, отвечаю:

– Говорят, некоторые раны не заживают никогда.

– Да, но также говорят, что со временем боль ослабевает. И я могу сказать тебе по собственному опыту, что это правда.

По собственному опыту?! Неужели она настолько слепа, что не видит: ее опыт и мой полностью противоположны! Кто-то причинил ей боль, но она смогла справиться с этим и жить дальше. Я же кое-кого убил, и теперь это со мной навсегда, в моем дыхании, в моей крови, в моих кишках.

– Так вот зачем ты отправился к водопаду в тот день? ― Ее вопрос задевает меня за живое.

Я пожимаю плечами и вздыхаю, стараясь не показывать раздражения, ― я надеюсь, что она сменит тему, но она этого не делает:

– Ноа не хотел бы, чтобы ты так поступил. Он очень любил тебя.

Ее слова отдаются в моих ушах таким грохотом, что я ничего не слышу.

– Что ты сказала? Что ты, черт возьми, сейчас сказала, Мия? ― переспрашиваю я резче, чем хотел бы.

Она закусывает губу и нервно выпаливает:

– Прости, я знаю, я должна была сразу тебе рассказать, но я побоялась, что если ты узнаешь, то не поедешь со мной, а ты и так не горел желанием ехать, понимаешь? И…

– Подожди, подожди. Ты была знакома с Ноа? Ты мне это пытаешься сказать?

Она кивает:

– Помнишь, тогда, у водопада, я говорила, что собиралась поехать в Испанию с другом, но не срослось?

Я с ужасом ожидаю продолжения.

– Ноа и был этим другом.

На мгновение я теряю дар речи. Сюр какой-то. Этого просто не может быть.

– Он никогда не упоминал, что собирается в Испанию.

– Да, он поклялся мне, что никому не расскажет. Я хотела сохранить все это в тайне. А ты уже знаешь, какой убедительной я могу быть.

И все же я чего-то не понимаю. Ноа был моим лучшим другом ― почему же он мне ничего не рассказал? Меня пронзает мысль: меня предали. Я знаю, это звучит нелепо, но я ощущаю себя одураченным. Ноа лгал мне, а сам в это время пытался строить отношения, да еще и с Мией. Ревность ― вот как это называется. Я ревную. Господи, да по мне психушка плачет.

– Мы познакомились в фотокружке пару лет назад, ― продолжает она, не замечая той бури, что бушует во мне. ― И мы сразу нашли общий язык. Сам знаешь, он был очень замкнутым, неразговорчивым, но из того немногого, что он говорил, я поняла, что он любит тебя как родного брата.

Лучше бы она меня ножом пырнула! Я предал его. Я забрал его жизнь. И вот сижу здесь, лицом к лицу с Мией, не в силах ни говорить, ни видеть, ни слышать что-либо, кроме грохота собственного пульса в ушах.

И тут я вспоминаю.

– Эми? Инопланетянка Эми, подруга Ноа, с которой он нас так и не познакомил, потому что ее не выпускали из дома даже погулять?

Она кивает и пожимает плечами.

– Эми? ― хмурюсь я.

– Ну, иногда я Эми, иногда Мия, иногда Амелия, Лия, Мел или даже Мила. В зависимости от того, с кем общаюсь, я себя по-разному ощущаю и по-разному представляюсь. В любом случае, не стоит определять человека через его имя ― одно-единственное имя, согласись?

Я слышу ее слова, но мой мозг, похоже, не воспринимает их.

– Другими словами, ― говорю я, обводя взглядом Мию, столик, закуски, террасу ресторана ― все, что я украл у Ноа, ― это Ноа должен был быть сейчас здесь с тобой.

– Да, ― тихо отвечает Мия и продолжает, словно читая мои мысли: ― Но он был бы рад, что ты поехал со мной. Он бы не хотел, чтобы я отправилась в путешествие одна. Я ничего не говорила ему о поисках матери, я думала, что лучше подождать, пока мы окажемся здесь, вместе, но…

Она пускается в пространные объяснения, но я не слушаю ее. Я не только убил своего лучшего друга. Я лишил его этой поездки с Мией, а она, насколько я знаю, нравилась ему так же, как теперь нравится мне. Вот что я читаю по ее губам. Да почему же, черт возьми, он не обмолвился об этом ни словом? Почему он не рассказал мне об этой поездке? И почему не познакомил меня с Мией?

Мия замолкает. На ее лице та же тревога и то же бессилие, которые я видел на лицах родителей, Джудит, да почти всех, если уж на то пошло. Ради бога, только не она. В горле у меня стоит ком, он душит меня, и я не знаю, что сейчас сделаю: слечу с катушек, начну извиняться или забьюсь в истерике.

– Извини, мне нужно…

Не в силах закончить фразу, я встаю. Я иду через зал ресторана, не сводя глаз с туалетов в дальнем конце, не обращая внимания на людей, сидящих за столиками. Захожу, закрываюсь в кабинке и луплю кулаками по стенке до тех пор, пока не перестаю чувствовать пальцы. Черт. Черт. Черт. Опираюсь на раковину и смотрю на свое отражение в зеркале. До чего же мерзкая морда! Отвожу взгляд. Нет, я не могу так поступить с Мией. Хоть раз за свою поганую жизнь я поступлю с кем-то правильно. Снова смотрю в зеркало и почти жалею себя. Закрываю глаза, делаю глубокий вдох и выхожу из кабинки.

Когда я возвращаюсь на террасу, Мия нервно ерзает на стуле. Она выглядит обеспокоенной или даже напуганной, а может быть, и то и другое. Меня бесит, что она скрыла от меня, с кем собиралась ехать, и теперь это обрушилось на меня как гром среди ясного неба, но видеть ее в таком состоянии― еще больнее. А уж осознавать, что причиной всех ее треволнений являюсь я, вообще невыносимо. Я подхожу к нашему столику. Она смотрит на меня умоляюще:

– Прости меня, Кайл. Я знаю, что должна была сказать тебе раньше, но, пожалуйста, не сердись, не сердись на меня.

Мне хочется убаюкать ее в своих руках, успокоить.

– Ты шутишь? Конечно, я не сержусь, Мия. Во всяком случае не на тебя.

Между нами воцаряется неловкое молчание. Мия задумчиво смотрит на меня, видимо, размышляя, как бы помочь мне переварить эту новость. Она уже собирается что-то сказать, но тут я делаю свою подачу.

– Знаешь, ты так и не рассказала мне, как ты составила свой список… кандидаток в матери, ― копируя ее интонации, произношу я.

Мия печально улыбается и пожимает плечами.

– Ну, если ты действительно хочешь знать… Понимаешь, мне всегда было интересно, кем была моя мать, какой она была и прежде всего почему… ну, знаешь, почему она поступила так, как поступила. В течение многих лет я пыталась выяснить это, посылала запросы, но мне всегда отвечали, что документы об удочерении конфиденциальны или что мне нужно подождать, пока мне не исполнится девятнадцать, и вот тогда я смогу получить их. А пару лет назад моя приемная сестра Бейли познакомила меня со своим парнем. Сказала, что он хакер и может помочь мне.

Мия достает из рюкзака лист бумаги и кладет его на столик.

– Вот что он нашел. ― Листок выглядит как официальный документ. ― Это документы на мое удочерение.

Мия указывает на строчку, где написано «María A. Astilleros».

– Тут говорится, что она родом из Испании. Парень Бейли выяснил, что она была студенткой по обмену, училась в Алабамском университете. Я хотела, чтобы он продолжил поиски, взломал сервер универа и узнал бы подробности, но его взяли на каком-то другом деле, и… Проведя три месяца в тюрьме, он решил посвятить себя более безопасному занятию. Теперь он лепит фальшивые паспорта.

– Да уж, гораздо более безопасное занятие, ― фыркаю я.

Мия с улыбкой пожимает плечами.

Перед рестораном останавливаются двое: парень с длинными бакенбардами, весь в черном, с гитарой в руках, и женщина в платье в горошек. Они похожи на цыган, исполняющих фламенко, ― я прочитал о них в том журнале, что выдавали в самолете.

– И тогда, ― говорю я Мие, ― ты разыскала всех женщин в Испании с таким именем и фамилией.

Мия кивает и продолжает:

– Не только в Испании, но и в Штатах. Мне повезло, Астильерос ― не самая распространенная фамилия. Ну и то, что испанские женщины девичьей фамилии не лишаются ни при каких обстоятельствах.

– Так почему же ты не обзвонила их по кругу? Это же гораздо проще, чем ехать сюда.

Мия делает паузу, прежде чем ответить. Закусив губу, она смотрит в пол, затем поднимает голову и медленно, ровным голосом произносит:

– Потому что, если окажется, что она не хочет иметь со мной ничего общего, я, по крайней мере, смогу посмотреть ей прямо в глаза и спросить, почему… почему она меня не любит.

Жажда справедливости вспыхивает в ее глазах.

– И если я буду стоять прямо перед ней, ей придется ответить, а если же она все-таки промолчит… Что ж, ответ будет написан у нее на лице, можешь не сомневаться.

Господи, иногда она вгоняет меня в дрожь. Тут мужчина начинает играть на гитаре, а женщина ― петь, и Мия переводит взгляд на них, но мыслями явно блуждает где-то совсем в другом месте ― возможно, они уносят ее во мрачные, таинственные глубины ее души. Пронзительная мелодия, которую исполняют уличные музыканты, идеально соответствует моменту.