Рождество, новый год. Все как в тумане. На работе – завал. Надо уже сейчас заниматься организацией весенних и летних кампаний для моих авторов. Детская книжка по рукоделию на летних каникулах; пара антиутопий с детективным сюжетом; любовный роман о вампирах. Книжные туры, встречи с читателями, обзоры в журналах. Производственные совещания.

И я все успеваю. Составляю списки и графики, работаю организованно и эффективно. С Джадом все хорошо. Он почти постоянно ночует у меня, и у нас явно наметилось улучшение в плане занятий любовью. Мистер Свонки привыкает к тому, что мы оба гуляем с ним по вечерам. Мы посещаем непременные рождественские вечеринки и практикуемся в роли помолвленной пары.

Талья сказала, что я вся сияю, но я не сияю. Я до боли соскучилась по писательству. Однако сейчас у меня просто нет времени работать над собственной книгой. Мне надо составлять списки и готовиться к лету.

Однажды ночью мне снится Адам, причем сон такой яркий, что я просыпаюсь в полной уверенности: он лежит рядом, в моей постели. И слегка удивляюсь, обнаружив вместо него Джада, который сидит в кровати с ноутбуком и проверяет свою электронную таблицу для тренажерного зала. Итоги года по общей клиентской базе. Количество жимов лежа. Кто знает?

Утром я выхожу из метро и как на автомате направляюсь к тому зданию, где квартируется отдел фантастики. Офисы издательства «Тиллер» расположены в двух разных зданиях, в четырех кварталах друг от друга. Я уговариваю себя, что просто-напросто совершаю полезную для здоровья прогулку перед работой, но на улице жуткий дубак, дует ветер, и погода явно предвещает снежную бурю.

Я не то чтобы хочу его увидеть. Мне было бы неприятно столкнуться с ним лицом к лицу. Мне просто хочется быть где-то рядом. Знать, что он где-то рядом.

Но на самом деле мне хочется его увидеть. Тогда я, может быть, скажу ему лично, что мне очень жаль. И по его взгляду пойму, ненавидит он меня или нет.

Может быть, я бы вернула ему Громео. Потому что Громео наверняка скучает по Гжульетте, которой пришлось залечь в зимнюю спячку одной, без него.

Но я разворачиваюсь на середине пути и иду прочь. Потому что это безумие, это несправедливо, и после всего, что я сделала, у меня нет никакого права знать о нем что бы то ни было.

В кабинете Адама теперь сидит новая сотрудница. Она разложила на подоконнике гладкие речные камушки, и я никак не могу отделаться от мысли, что гномам наверняка бы понравились эти камни. Они могли бы возить их на тракторе туда-сюда.

Однажды, ближе к концу января, мне звонит Мэгги и говорит, что я так и не выбрала шрифт для свадебных приглашений.

– А нужны приглашения? – удивляюсь я. – Сколько вообще намечается гостей? Если честно, я думала, человек семь, не больше.

– Ты что, не хочешь никого приглашать?

– Нет, нет. Это твое занятие, и ты сама все решай. И насчет шрифта тоже. Выбирай, что тебе нравится. Даю тебе полную свободу действий.

– Но я хочу, чтобы тебе было не все равно, – говорит она.

И вот тогда я понимаю, в чем дело. Мой отец никогда не высказывает своего мнения по поводу тех вещей, которые не касаются его напрямую. Я много лет наблюдала, как Мэгги пыталась привлечь его к обсуждению ковровых дорожек, горшков для цветов на крыльце, замене линолеума на кухне. Но ему все равно.

Поэтому я предлагаю свои варианты. Мы вместе просматриваем образцы шрифтов в интернете. Мне нравятся забавные дизайны с причудливыми загогулинами. Мэгги говорит чуть встревоженным голосом:

– Но… мне кажется, тут надо что-то построже, поэлегантнее. Может, сначала мы выберем платье, а потом уже будем решать, какой шрифт лучше всего соответствует духу всей свадьбы?

– То есть платье задает тон всему?

Что, правда?!

– Да, – отвечает она. – Я думаю, все должно быть в одном стиле. А ты сама как считаешь?

– Я согласна с тобой. Знаешь, Мэг, я так рада, что ты скоро приедешь. Ты мне подскажешь, о чем надо подумать и что надо учесть. Без тебя я не справлюсь.

– Я тоже рада. Надеюсь, ты уже составляешь список всех магазинов, куда нам надо пойти. Чтобы не метаться туда-сюда, выпучив глаза.

– Да, конечно.

– Безжалостный механизм свадебной индустрии, – констатирует Джад, когда я кладу трубку.

– Я очень надеюсь и молюсь всем богам, что мы подберем правильный шрифт, который не выбьется из стилистики, заданной свадебным платьем, – говорю я, и он смеется. Он готовит себе смузи из капусты с клубникой. Минут через десять он умчится в спортзал. Людям надо сбросить калории, набранные на праздниках. И Джад должен быть рядом – проследить, что старушки все делают правильно.

– Удивительно, что моя мама тоже не захотела приехать и убедиться, что все идет как положено.

– Нет, – говорю я. – Это было бы нарушение свадебного протокола. Мать жениха не участвует в подготовке торжественной части. Согласно всем правилам, освященным традицией, выражать свое мнение для нее в крайней степени неуместно.

Но, если по правде, это все очень мило и трогательно. Все так стараются ради меня, и я сама – да, это тоже приятно – все-таки заняла свое место в рядах невест. Пусть и слегка поздновато, но у меня появилась возможность приобщиться к великому торжеству бракосочетания.

И хоть ненадолго почувствовать себя королевой.

Мэгги приезжает в Нью-Йорк в середине февраля. В пятницу вечером, в одну из тех ясных холодных ночей, когда огни небоскребов Манхэттена сверкают, как драгоценные камни, на черном бархате неба.

Я встречаю ее на Пенсильванском вокзале. Я вижу, как она выходит из поезда, раньше, чем она замечает меня, и у меня есть возможность понаблюдать, как она идет по перрону с сосредоточенным, мрачным лицом, одетая в рыжевато-коричневый пуховик, черные брюки, теплые ботинки и клетчатый шарф. Идет, судорожно вцепившись в ручку чемодана, и настороженно смотрит на лица людей, словно боится, что кто-то из них сейчас набросится на нее и попытается ограбить. В ответ на мои вопросы она говорит, что поездка прошла нормально: да, кресло было удобным, а через проход от нее сидела очень приятная пара, которая все сокрушалась, что она, Мэгги, едет в Нью-Йорк только сейчас и не застала праздничную рождественскую суету на Пятой авеню. Высоченная елка перед Рокфеллер-центром – зрелище незабываемое.

– Я им сказала, что повидала немало рождественских елок, – говорит она. – У меня во дворе растет целая роща. Ньюйоркцы почему-то считают, что это они изобрели все на свете.

– Да, так и есть.

Я отбираю у нее чемодан, мы ловим такси и едем ко мне домой, где пьем чай и составляем список для завтрашнего марафона по магазинам.

Первым пунктом идет маленький магазинчик свадебных платьев в Челси, о котором мне рассказала Талья. Мы заранее сообщили о нашем приходе, так что нас угощают «мимозой» и печеньем, а потом начинается примерка: одно, два, шесть платьев. Они все неплохие, но я внимательно слежу за реакцией Мэгги и пока не вижу того, что ищу: изумленного вздоха, блеска слез, осознания, что это оно.

– Куда дальше? – шепчет мне Мэгги в примерочной. – Мы же не будем совершать ошибку всех новичков и покупать первое, что понравится!

Мы отправляемся в большой салон, устроенный по типу склада, где товары висят на вешалках бесконечными рядами, а женщины перемещаются по проходам, перебирая пальцами бессчетное множество кружев, тюля и сетки. Я иду только по третьему ряду, и у меня уже кружится голова. Внезапно слышу, как в полусотне шагов от меня кто-то хлопает в ладоши, и поднимаю глаза.

Это Тенадж.

Черт, черт, черт.

Наверняка это иллюзия. Обман зрения. Потому что за всю историю мира Тенадж никогда еще не появлялась передо мной так внезапно.

Она машет мне рукой – и у меня внутри все обрывается.

Я нервно оглядываюсь на Мэгги, которая прошла чуть вперед и теперь благоговейно прикасается к платью из белого атласа, расшитого серебристыми нитями.

Паника встает комом в горле. Я пытаюсь понять, как такое могло случиться. То есть да, в разговоре с Тенадж я мимоходом упомянула, что Мэгги приедет ко мне в феврале. И да, я ей сказала, что мы собираемся выбрать свадебное платье. Но я точно не говорила, где именно. У Тенадж и правда чутье на подобные вещи, и она уже идет к нам, улыбается. Она кажется выше, стройнее и авангарднее, чем в нашу последнюю встречу. Ее кудрявые длинные волосы теперь серебрятся сединой. Она подходит ближе, и я вижу морщинки у нее на лице, она по-прежнему носит одежду, словно сшитую из старых индийских подушек и сари. На ней ярко-оранжевый берет и длинное мохеровое пальто цвета лаванды поверх платья из лоскутной мешанины самых разных цветов.

– Мэгги? – зову я, не сводя глаз с Тенадж. – Мэгги…

– Да, я понимаю. Бусины смотрятся аляповато, – говорит она и отходит еще дальше вглубь ряда. – Вот бы найти что-то похожее, но с жемчугом. Жемчуг все-таки благороднее, да?

– Мэгги. – Я иду к ней. Мне хочется ее обнять, защитить от того, что сейчас будет. Тенадж пока скрылась из виду, ее загораживает плотный ряд платьев. Может быть, я возьму Мэгги за руку, и мы спрячемся, как дети в лесу. Тенадж нас не найдет.

– Что такое? – Мэгги оборачивается ко мне. – У тебя все в порядке?

– Мне надо кое-что тебе сказать. – Мой язык как будто распух и еле ворочается во рту.

Мэгги с тревогой глядит на меня.

– Тут Тенадж, – шепчу я. – Она здесь.

Ее взгляд на мгновение становится жестким, зубы сжимаются почти до хруста. Я прямо вижу, как чувства мелькают в ее глазах: ревность, обида, но она быстро справляется с этим наплывом и берет себя руки. Она улыбается.

– Здесь Тенадж? Милая, ты меня напугала. Я подумала, ты сейчас скажешь, что кто-то умер. Или что в магазине пожар. Где она?

– Она… уже здесь.

Да, она уже здесь. Стоит рядом со мной, улыбается. Мэгги улыбается ей в ответ. Я снова чувствую себя маленькой девочкой в присутствии двух мам, мы как бы вернулись в жаркий летний день, и я – живой груз, который передают из машины в машину, из одной жизни в другую. У меня сводит живот. Я смотрю то на Мэгги, то на Тенадж. Гадаю, не зашипят ли они друг на друга. Напряжение давит, как сила тяжести, возросшая вдвое.

Только мне уже тридцать шесть лет, и две женщины, стоящие по обе стороны от меня, смотрят друг на друга оценивающе, но при этом все равно улыбаются. Из-за гула в ушах и внезапного приступа кашля я ничего не слышу, но чувствую, что с ними все в порядке. Это взрослые люди, они вежливо здороваются друг с другом, как положено при встрече. Тенадж – сплошное очарование, добрый взгляд, ослепительная улыбка. Мэгги улыбается слегка натянуто, но она точно не дрогнет и не уступит своих позиций.

Что до меня, то я никак не могу справиться с приступом кашля. Они обе с тревогой смотрят на меня и начинают рыться у себя в сумках. Тенадж протягивает мне носовой платок с запахом пачулей, Мэгги – какую-то пастилку, завернутую в целлофан.

Наконец кашель проходит. Тенадж задает вопрос, а Мэгги, кажется, показывает ей атласное платье с серебристым шитьем. Они обе рассматривают его, качают головами, снова глядят на меня с некоторым беспокойством и переходят к следующему платью.

– Вот тут лиф интереснее, – говорит Тенадж.

– Да, – соглашается Мэгги.

Я не верю своим глазам. Мы что, выбираем мне платье все вместе?

– Мы так строго привержены традиции белого подвенечного наряда? – спрашивает Тенадж.

Мы? Мы?!

– Мы еще не обсуждали этот вопрос, – отвечает Мэгги. – Я подумала, что ей хочется белое. Может, ты знаешь больше меня.

Тенадж качает головой:

– Мне она ничего не говорила. Просто мне интересно. Она хочет полный набор? Белое платье, фата? Длинный шлейф? Букет невесты?

Они обе оборачиваются ко мне.

– Ну да. – Я только-только откашлялась и поэтому сильно хриплю. – Что-то такое я всегда и представляла.

Мэгги пожимает плечами и говорит:

– Я открыта для всех предложений. Если хотите знать правду, я просто счастлива, что у меня есть возможность быть рядом и выбирать платье. Я уже и не надеялась, что со мной будет что-то подобное.

Я так ей благодарна, что мне хочется ее обнять.

– Ясно, – говорит Тенадж. – Значит, белая свадьба. Кстати, вот неплохое. Мне нравится, как оно струится. Вроде сужается книзу, но, если ты до дня свадьбы наберешь веса на пару унций, его не придется перешивать.

– Это да, – отвечает Мэгги. – У меня была подруга, которой пришлось дважды перешивать платье к свадьбе.

Они обе смеются.

– Дважды! Господи боже, на что только не идут женщины ради этого якобы волшебного дня! – восклицает Тенадж. Она обводит взглядом огромный торговый зал и щурится, словно пытается сразу же выхватить взглядом идеальное платье.

– Мне оно как-то не очень, – говорю я исключительно из чувства противоречия. – Много мелких жемчужин. Я уже представляю, как они будут сыпаться на пол, если я рассмеюсь.

Они серьезно глядят на меня и возвращаются к разглядыванию образцов.

– Я не хочу вмешиваться, – говорит Тенадж. – Но я знаю один магазинчик в Виллидже, где есть несколько платьев, которые мы могли бы посмотреть. В смысле, если никто не против. Там работает одна из студенток с моего курса творческого созидания. И я сразу скажу, что совсем не обижусь, если вы не захотите пойти со мной. Я вовсе не собиралась менять ваши планы. Я просто проходила мимо и забрела сюда.

– Просто проходила мимо? – уточняю я.

Она улыбается.

– Ну… Все не так случайно, как кажется. Мэгги, Фронси мне говорила, что ты к ней приедешь, а я как раз оказалась в Нью-Йорке на преподавательском семинаре, и сегодня, когда я проснулась, мне вдруг подумалось: может быть, как раз сегодня они пошли смотреть платья. И я вышла на улицу…

– Конечно-конечно, – говорит Мэгги. – В конце концов, ты – ее мать.

Одно очко в пользу Мэгги.

Тенадж решительно машет рукой:

– Нет, нет, нет! Мэгги, поверь мне. Это ты ее вырастила и воспитала. В этом смысле меня разгромили по всем фронтам. Я, наверное, пойду. Просто… было приятно с тобой повидаться. Спустя столько лет. Теперь-то все уже в прошлом. Быльем поросло, или как там оно говорится. Кстати, отлично выглядишь.

Одно очко в пользу Тенадж.

– Ну, как я уже говорила, я просто счастлива, что приехала в Нью-Йорк, – отвечает Мэгги. – Я пойду куда угодно и посмотрю на что угодно.

От всего этого у меня слегка кружится голова.

Они опять оборачиваются ко мне.

– Ну, если ты не возражаешь… – Тенадж обращается ко мне: – Ну что, Фронси? Тебе решать. Хочешь посмотреть магазинчик моей ученицы?

– Давайте посмотрим, – киваю я. – Здесь мне пока ничего не понравилось. Хотя тут еще миллион платьев, до которых мы пока не дошли.

– Их действительно многовато, – соглашается Мэгги. – Быстро надоедает.

А потом… как-то вдруг получается, что мы уже едем в Виллидж. Тенадж ловит такси, и мы уносимся вдаль. Я сажусь посередине между Тенадж и Мэгги и на мгновение мне кажется, что энергия земли смещается где-то глубоко в недрах. Жаль, у меня нет никого, кому можно было бы позвонить и рассказать о сегодняшних переживаниях. Джад, возможно, единственный, кто оценит масштабы случившегося, но даже он не поймет всех нюансов. Хендрикс сейчас на работе, и в любом случае ему все равно. Теперь уже все равно.

А вот Адам точно бы понял. Ему бы понравилась эта история.

– Слушай, Мэгги, – говорит Тенадж. – Мне надо знать. С твоей точки зрения: что собой представляет счастливый избранник? Он… ослепительно сексуален или, может быть, он… блестящий интеллектуал? Невероятно хорош собой? Опасен? Или?..

Мы с Мэгги переглядывается. Я пожимаю плечами.

Она говорит:

– Джад? Ну, Джад – замечательный человек. Надежный, веселый. Мы много лет знаем его семью. Если бы мне пришлось описать его одним словом, я бы сказала, что он комфортный. Рядом с ним людям комфортно. Да, Фронси?

– Комфортный! – Тенадж смотрит на меня в упор, и в ее глазах пляшут черти. – Ну это уже кое-что. Комфортный!

– И еще он красивый мужчина, – добавляет Мэгги, видимо, сообразив, что она обрекла Джада на адский костер осуждения Тенадж.

– Да, – подтверждаю я. – Он очень красивый.

– Замечательно! – отвечает Тенадж.

Они с Мэгги беседуют через мою голову. Тенадж размахивает руками и рассказывает о своем курсе творческого созидания, совершенно туманном и практически необъяснимом. Мэгги отвечает историями о необходимости изучения алгебры в системе школьного образования в Пембертоне.

Когда эта тема исчерпана, Тенадж говорит:

– Кстати, а как поживает Банни? Она всегда была очень ко мне добра, хотя я явно была не той женщиной, которую она прочила в жены своему сыну.

– Никто не прочил тебя ему в жены, – говорит Мэгги, и они обе смеются.

– Да, было время! Как хорошо, что все это уже позади. – Тенадж тянется через меня и прикасается к руке Мэгги. – Знаешь, Мэгги, мне столько всего надо было тебе рассказать. За эти годы я написала тебе сотни писем, но не отправила ни одно, потому что мне не хотелось совершать еще больше ошибок. В смысле, так сразу всего не расскажешь, да? Но сейчас я скажу: мне очень жаль, что я принесла вам столько горя.

– Брось, – Мэгги глядя в окно, – ты не обязана ничего объяснять.

– Я знаю, что из-за меня ты была несчастна. И мне действительно очень жаль, что все так получилось.

– Ты-то чем виновата? – Мэгги немного напрягается. – Он сам влюбился в тебя. Что ты должна была делать? Ты обо мне даже не знала. Ты вообще думала, что он свободен.

– А ничего, что я здесь сижу? – встреваю я

Они даже не обращают на меня внимания.

– Знаешь, – продолжает Тенадж, перегнувшись через меня и пристально глядя на Мэгги. – Может быть, это наш шанс сказать правду. Я о тебе знала, Мэгги. Он говорил о тебе все выходные. Как он собирался жениться на тебе, и копил деньги, и был готов работать на ферме, хотя говорил, что его не привлекают фермерские занятия, но он все равно будет работать. Ради тебя.

– Да, конечно. – Мэгги сидит, скрестив руки на груди.

Мне знакома эта упрямая поза.

– Нет. Богом клянусь, это правда. Он постоянно говорил о тебе.

– И при этом забрался к тебе в постель. – В голосе Мэгги появляются жесткие, натянутые нотки. – Не надо. Пожалуйста. Не надо меня утешать. Я давно все простила и все забыла.

– Он хотел не меня, – тихо произносит Тенадж. – Поверь. Между нами не было ничего. Ничего судьбоносного. Мы были просто захвачены моментом. В любое другое время ничего бы и не произошло. Сразу было понятно, что между нами все ненадолго. Вот я о чем. По-настоящему он хотел только тебя.

– И все-таки он остался с тобой, – говорит Мэгги.

– Да блин, Мэгги… Он остался вовсе не со мной. Он остался, потому что узнал, что я беременна, и по какой-то причине его кодекс чести взял верх.

Мэгги издает странный звук, похожий на всхлип.

– Мэгги, поверь мне, ни один другой парень в то время не поступил бы так благородно. Он меня не любил, но сказал, что поступит по совести. Он не был счастлив от всего, что случилось, но он готовился стать отцом и решил действовать правильно. Так, как надо.

Я опять вмешиваюсь:

– Может быть, мы могли бы…

Он и умолкают. Слава богу, как раз в эту минуту такси останавливается перед магазином. Я выхожу из машины следом за Мэгги и, пока Тенадж расплачивается с таксистом, шепчу ей на ухо:

– Извини, что так вышло.

Она шепчет в ответ:

– Все нормально. Может быть, это и к лучшему, что мы все-таки поговорили. Не знаю.

Тенадж подходит к нам, и мы все вместе заходим в «Винтажную моду от Гленды», где в витрине висят совершенно роскошные платья в стиле бохо – кружевные, старомодные и невероятно красивые.

– Винтажная мода! – удивляется Мэгги. – Тут что, продается подержанная одежда?

– Подержанная и прекрасная, – отвечает Тенадж. – Да, подход нестандартный, но он выводит традицию на новый уровень… Привет, Миранда! – окликает она выходящую из подсобки худенькую молодую женщину с длинной черной косой. На бедре она держит ребенка примерно полутора лет. – Намасте, милая.

Они обнимаются и целуются. Тенадж представляет нас друг другу.

– Это наша дочь, – говорит она, указывая на меня, и подмигивает Мэгги. – Она у нас общая, одна на двоих, и теперь она выходит замуж.

– О, отличная ситуация с общей дочерью! – улыбается Миранда и тащит Тенадж куда-то вглубь магазина.

Мы с Мэгги неуверенно рассматриваем старые масляные лампы, кружевные скатерти, восточные ковры и развешанные на вешалках платья – сексуальные и экзотические.

Я выбираю розовое, из очень тонкой полупрозрачной ткани, и иду с ним в примерочную. Оно скользит по моим бедрам, мерцает в зеркале, на ощупь ткань – гладкая и прохладная. В этом платье мне нравится все. Я выхожу из примерочной и встаю перед моими двумя матерями. Они обе глядят на меня с изумлением. Тенадж объявляет, что платье чудесное.

– Тебе нравится? – спрашиваю я у Мэгги, и она кивает.

– Оно похоже на платье, в котором выходила замуж моя мама. – Она прикасается к ткани и хмурится. – Платье шикарное, да. Я только боюсь, что после химчистки оно все расползется. Видно, что оно очень старое.

– Оно винтажное, – поправляет Миранда. – И его уже чистили. Его не надо в химчистку. – Она опять отводит Тенадж в сторонку, и, клянусь, я вижу, как она плачет, пока они шепчутся. Маленький мальчик, которого она держит на руках, гладит ее по лицу.

– Я бы его взяла. – Я нерешительно поглядываю на Мэгги. – А ты как думаешь?

– Ну… – медленно произносит она, – да, наверное. Я сама не подумала о подержанных платьях, но это… очень красивое. В смысле, надо, чтобы нравилось тебе самой. Это главное.

– Оно не белое, но все равно очень нарядное.

– Да. И тебе очень идет.

Я внимательно смотрю на нее. Что-то изменилось в ее лице, она выглядит на удивление расслабленной и безмятежной. Словно что-то ее угнетало годами, но рассказ Тенадж о папе ее успокоил.

– Ладно… и знаешь что? Может быть, сходим куда-нибудь поедим? Только мы с тобой вдвоем. – Я указываю взглядом на Тенадж, которая уже усадила малыша к себе на бедро и по-прежнему обнимает Миранду за плечи. – Нам не обязательно с ней оставаться.

– Да мне без разницы, – Мэгги понижает голос. – Со мной все в порядке. За меня можешь не волноваться. Я не думала, что такое когда-нибудь произойдет. Но получилось… весьма познавательно.

– Да.

– Наверное, я думала, что она… уже должна была измениться, хоть как-то. Но она… все такая же невероятная.

Мне хотелось бы расспросить Мэгги, что именно она имеет в виду, но Тенадж уже идет к нам.

– Слушайте, – говорит она. – Тут кое-что назревает, и нас ждет приключение. Вы со мной? Потому что мне кажется, будет весело! Миранда – флейтистка, и сегодня у нее прослушивание для оркестра одного вне-Бродвейского шоу. Такая возможность бывает раз в жизни. Настоящий подарок Вселенной. Но ее няня живет в Бруклине и не может приехать сюда, поэтому я предложила, что сама отвезу Гровера к няне. Вам, конечно же, не обязательно ехать со мной, но Миранда сказала, что няня живет рядом с маленьким магазинчиком, который она очень рекомендует. Там можно выбрать фату, украшения и все прочее. – Она смотрит на нас с Мэгги, ее глаза так и сияют. Она напрямую общается с Вселенной и заранее уверена в нашем ответе.

Я пожимаю плечами и вопросительно смотрю на Мэгги. Она кивает:

– Ладно.

Вот так все и решается – в одно мгновение. Миранда очень нам благодарна. Я расплачиваюсь за платье. Приезжает такси. Мы садимся в машину вместе с бьющимся в истерике Гровером, который явно не хочет расставаться с мамой и вопит как резаный.

Мы пытаемся его успокоить, но он безутешен и умолкает только тогда, когда Мэгги и Тенадж отдают ему свои мобильные телефоны.

Я слегка приоткрываю окно, чтобы впустить свежий воздух. Гровер перестает увлеченно облизывать телефон Мэгги и вышвыривает его из окна – ловким, неуловимым движением, которое наверняка обеспечило бы ему место младшего питчера-вундеркинда в команде «Нью-Йорк Янкис». Телефон падает на дорогу.

Все происходит так быстро, что мы с Мэгги теряем дар речи, но Тенадж стучит по плечу таксиста до тех пор, пока тот не соглашается остановиться.

– Дамочка, – говорит он, подъезжая к обочине. – Я не собираюсь выходить из машины и бежать на проезжую часть за вашим чертовым телефоном! Это вообще против правил!

Он еще не успевает окончательно остановиться, а Тенадж уже выскакивает из автомобиля практически на ходу. Я вижу, как она бежит по дороге, лавируя между машинами. Они все ей сигналят, водители кричат из окна что-то явно нецензурное, а она скачет газелью, улыбается и поднимает руку ладонью наружу, словно изображая папу римского.

Мэгги, белая как полотно, вертится на сиденье, пытаясь понять, что происходит.

– Она же убьется, убьется, – шепотом повторяет она.

– Она не убьется, – говорю я.

И действительно: Тенадж стремительно наклоняется и поднимает с земли телефон, который очень удачно упал на желтую разделительную полосу, и поэтому его не раскатали колесами. Она бегом возвращается в такси, садится на место, улыбается и отдает телефон Мэгги.

– Да, вот это забег! Мне понравилось!

Таксиста буквально трясет от ярости.

– Вы! – говорит он Тенадж, обернувшись к заднему сиденью. – Вы вообще соображаете, что делаете?! Так выбегать на дорогу! Или вы думали, что все машины ради вас должны остановиться?

– Да ну, ерунда. Со мной ничего не случилось. Успокойтесь, пожалуйста. – Тенадж прикасается к его плечу. – Со мной все в порядке. Не волнуйтесь.

Но таксист рвет и мечет.

– Выходите! – кричит он. – Мне тут не нужен дурдом! Вы все… выходите!

И мы все выходим: я сама, две мои мамы и маленький Гровер. Плюс еще пакет с платьем и сумка с подгузниками. Я в тихом ужасе. Морально готовлюсь к худшему. Но потом слышу, как Мэгги и Тенадж смеются. Смотрю на них и не верю своим глазам. Они обе хохочут, согнувшись пополам, и держатся друг за друга, как будто дружат всю жизнь.

И тогда я понимаю, что наш день превращается в нечто невообразимое.

– Знаете что? – говорит Тенадж часом позже, когда мы уже сдали Гровера няне и заглянули в магазинчик свадебных аксессуаров, где я купила розовую летнюю шляпку, которая смотрится гораздо лучше любой фаты. Дерзко, игриво и по-молодежному. – Надо сводить Мэгги на прогулку по Бруклинскому мосту, а потом можно будет поесть дим-сам в китайском квартале!

Вот видите. Полный дурдом. Сейчас февраль, бога ради. У нас с собой пакет с платьем и шляпка в коробке. Мэгги, непривычная к ритму большого города, наверняка устала. К тому же я не уверена, что Мэгги вообще знает, что такое дим-сам. И что ей понравится эта еда.

Но она говорит:

– Да, будет здорово.

Я уточняю:

– Что именно будет здорово? Потому что мы можем проехать по Бруклинскому мосту на такси и полюбоваться городскими пейзажами из окна. Если тебя интересуют именно городские пейзажи. – Я демонстративно перекладываю пакет с платьем из одной руки в другую. Просто чтобы показать, что кому-то из нас приходится нести покупки.

– Отлично! – говорит Тенадж. – Часто тебе выдается возможность пройтись по Бруклинскому мосту в феврале?

– Сегодня – впервые в жизни, – отвечает Мэгги.

Они снова смеются. Честное слово, они точно пьяные. Мэгги рассказывает, как однажды, еще в университете, она напилась в хлам и забралась на крышу студенческого кафетерия со своими друзьями. А Тенадж рассказывает, как однажды курила прямо перед полицейским, но она его заколдовала, и он не оформил на нее протокол.

Две мои мамы, учинившие мелкое хулиганство. Ладно Тенадж. Я без труда представляю, как она курит, выдыхая дым чуть ли не в лицо полицейского… Вовсе не исключено, что я даже при этом присутствовала. Но Мэгги?! Я изумленно смотрю на нее.

– Мэгги, о чем ты думала?

– Что будет весело. И я спрыгнула с крыши. Надо сказать, это было одно из ярчайших событий во всей моей жизни.

– Да, побыть плохой девочкой иногда хорошо, – улыбается Тенадж. – К сожалению.

И они вновь заливаются смехом.

– Мне кажется, вы напились, пока я не смотрела, – говорю я. – И перед прогулкой по Бруклинскому мосту мне надо плотно поесть. Давайте где-нибудь сядем и пообедаем.

– Нет, лучше купим хот-догов на улице! – говорит Мэгги. – Всегда об этом мечтала.

И мы покупаем хот-доги, соленые крендельки и кока-колу в банках.

Тенадж встречается со мной взглядом и одаряет меня лучезарной улыбкой мощностью в тысячу ватт. Я знаю такую Тенадж. Теперь у нее все под контролем, она правит бал на пару с Вселенной.

Когда я вижу ее такой, мне хочется рассказать ей об Адаме. Мне хочется рассказать об Адаме им обеим. Хочется говорить о нем не умолкая! Просто произнести вслух его имя, рассказать о снежной буре и о наших с ним разговорах в тот вечер в баре. Как много он знал о любви. Какие чувства во мне пробудил. Я показала им бы Громео, который так и лежит в моей сумке.

Тенадж вопросительно склоняет голову набок. Она знает, что я хочу что-то сказать.

Мы идем через Кэдман-Плаза и спускаемся к набережной. Высокие арки Бруклинского моста обрамляют городской пейзаж. Я делаю глубокий вдох и молчу.

Мы прошли через мост и, как говорится, усталые, но довольные, расположились в крошечной неприметной пельменной в китайском квартале, подальше от шумных толп. Дело близится к вечеру, уже начинает смеркаться. Мы сидим в отдельной кабинке и пьем вино, как старые друзья.

– Выпьем за Бруклинский мост! – предлагает Тенадж.

– И за Фронси и Джада, вступающих в бурные коварные воды семейной жизни! – добавляет Мэгги.

– Да уж, воды коварные. – Тенадж многозначительно на меня смотрит.

– Тихо, вы двое, – перебиваю я. – Даже если вы были замужем за одним и тем же мужчиной, это еще не повод пугать невесту.

– Жаль, что меня никто не напугал, – задумчиво произносит Тенадж. – Я была замужем четыре раза…

– Четыре? – восклицаем мы с Мэгги в один голос, и я добавляю:

– Я знаю только о трех мужьях.

– Ну их было четыре, – отвечает Тенадж. – И с четвертого раза я все-таки поняла, что никогда больше не выйду замуж. Спасибо, но как-нибудь без меня.

– Я поняла это с первого раза, – говорит Мэгги.

Мы удивленно глядим на нее. Она отпивает вина, ставит бокал на стол и поджимает губы.

– Ладно, я все же скажу. Я собираюсь уйти от Роберта.

– Ох, Мэгги… – шепчет Тенадж.

– Ты правда решила уйти от папы? – спрашиваю я.

Мне вдруг становится нечем дышать.

– Не знаю, что у вас произошло, – говорит Тенадж, – но я точно знаю, что он хотел быть с тобой.

На мгновение я подумала, что у Мэгги могла бы ответить ей с полным правом: «Да что ты можешь знать?» Но она этого не говорит. Она делает глубокий вдох и улыбается Тенадж.

– Спасибо за эти слова.

– Я, конечно, не ясновидящая, но, если как следует сосредоточиться, я четко вижу, что вы с Робертом будете вместе до самого конца, потому что произойдет некое чудо, – произносит Тенадж, и мне хочется ее придушить.

– Может быть. Но я думаю, что ничего не получится, – говорит Мэгги с веселой решимостью, которая меня удивляет. – Я смотрю на свою жизнь… на все, от чего я отказалась, на все, что я делаю каждый день… и смотрю на такой день, как сегодня. День, когда происходит три дюжины совершенно немыслимых, невероятных событий, а я смеюсь, как не смеялась уже очень давно. И так много новых людей! Больше, чем я встречаю за год в Нью-Гемпшире. Как этот малыш, который поехал с нами. И его мама, которая доверила его нам, потому что ей надо попробовать осуществить свою мечту и выбраться из магазина одежды, где всему, что она продает, около двухсот лет… а потом… этот мост… это место… Просто я не хочу больше жить, как живу. С человеком, который категорически отвергает любую помощь. Ходит на терапию и сидит там как пень, пока консультант бьется как рыба об лед, пытаясь ему помочь.

– Но он все-таки ходит на терапию? – уточняю я.

Мэгги кивает:

– Он ходит, да. Но не может раскрыться. И послушай… Ты не волнуйся. Мы не расстанемся до твоей свадьбы. Уж до лета мы как-то продержимся вместе.

– Мэгги, я не волнуюсь по поводу свадьбы. Меня больше волнует, что будет с тобой… и с папой.

Тенадж тянется через стол и накрывает ладонью руку Мэгги.

– Я чувствую его душу и вижу, как он выпускает всю радость из своей жизни. Он думает, что не заслуживает всего того изобилия, что у него есть. Всей любви и уважения, которые ему дарят близкие люди. Но знаешь что? Мы вернем ему радость своей любовью. Вот что мы сделаем! Давайте сосредоточимся. – Она закрывает глаза. – Мэгги, ты будешь любить его вблизи, отдавать ему всю энергию и любовь, на которую только способна, а мы… мы с Фронси будем слать ему лучи любви издалека. Мы наполним его энергией любви, и он… он пойдет на терапию, которая ему подходит, и исправит свое отношение на всю оставшуюся треть жизни. Которую он не захочет тратить впустую. А ты, Фронси… – Она оборачивается ко мне и смотрит широко распахнутыми сияющими глазами. – Тебе нужно учиться дорожить собой и принимать себя такой, какая ты есть. И тебе нужен кто-то, кто тоже будет тобой дорожить, а не просто комфортный мужчина. Ты думаешь, что твое время уходит, но, милая, это не так. И скажу тебе так: когда рядом правильный человек, все ощущается совершенно иначе. Может быть, не идеально, но все равно… по сравнению с тем, как оно было раньше, это небо и земля. Так что влюбись в свою жизнь, и ты сразу поймешь, что для тебя будет правильно. Как сегодня ты сразу же выбрала то самое платье.

Потом она говорит, что ей надо идти, потому что сегодня у нее занятие, ее ждут студенты. На прощание она берет Мэгги за руки и смотрит ей прямо в глаза:

– В конце концов все получится, все всегда получается. А если не получается, значит, это еще не конец.

На следующий день – последний день Мэгги в Нью-Йорке – Мэгги приходит в себя. Утром мы завтракаем и по ее настоянию возвращаемся в свадебный магазинчик подруги Тальи, где без шума и лишних слов она покупает мне традиционное белое платье с кружевами, блестками и жемчужным шитьем, а также фату длиной до кончиков пальцев. Одно из тех платьев, что я примеряла вчера. Красивое.

– Пусть все будет как должно, – говорит она. – Почему-то мне кажется, что это вчерашнее платье… оно прекрасно, не сомневайся. Просто это не ты. Я не уверена, что ты не будешь жалеть, если наденешь его на свадьбу. Я всю ночь не спала и никак не могла сообразить, что же меня тревожит. А потом поняла: это все из-за платья. Потому что оно не твое.

Я не возражаю. Я понимаю, какое великодушное терпение она проявила вчера по отношению к моей маме и ее эксцентричным выходкам.

Я знаю, чего это стоило Мэгги.

Позже, уже в такси по дороге на вокзал, она говорит:

– Твоя мама, о боже! – Она смеется тем самым деланым смехом, который я хорошо знаю почти по каждому вечеру своего детства. – Интересная личность, этого у нее не отнять. Но вот что я тебе скажу: когда живешь с человеком всю жизнь, ты его знаешь гораздо лучше, чем его прошлое мимолетное увлечение, пусть и растянувшееся на два года.

– И как ты только все это стерпела? – шепчу я.

– Ну она хотела как лучше. Ты меня извини, но я уж как-нибудь сама разберусь. И мое решение: уйти от мужа или все-таки остаться с ним, уж точно будет зависеть не от видений его бывшей жены-колдуньи. – Она качает головой, смотрит в окно и хмурится, словно вновь видит Нью-Йорк таким, каким всегда видела его раньше: грязным, шумным, пугающим и полным невменяемых психов. – А что касается ее мнения о твоей свадьбе, то позволь мне сказать. Джад – прекрасный человек. Я заметила, как она сморщила нос, когда мы назвали его комфортным. Но мы с тобой знаем, что это важное качество. Хорошо, когда рядом есть человек, которому ты доверяешь, и когда знаешь, что твое сердце не будут прокручивать в мясорубке каждый чертов день.

Она тяжко вздыхает и добавляет:

– Ну ладно. По крайней мере, мы нашли тебе платье. Даже два платья на выбор.

Вечером мы с Джадом валяемся на диване в гостиной, едим попкорн из одной миски, и я пытаюсь ему рассказать обо всем, что было вчера. Что, конечно же, невозможно. Мне приходится подвергать свой рассказ жесткой цензуре. Тем не менее история выходит забавной, и Джад смеется во всех нужных местах. Он, как положено, удивляется, что Тенадж оказалась в Нью-Йорке и «так удачно» зашла в свадебный магазин. Я вспоминаю о поездке в Бруклин на такси, о катастрофе с мобильным телефоном Мэгги, о прогулке по Бруклинскому мосту.

– А обо мне вы говорили? – интересуется он.

– О да. Тенадж спросила, что ты собой представляешь, и Мэгги сказала, что ты комфортный.

Он улыбается.

– Как я понимаю, с точки зрения мадам Тенадж де Фонтейн это была невысокая оценка.

– Но мы дополнили характеристику и другими прекрасными качествами. Что ты можешь слушать меня целый вечер и при этом не убить меня. И ты всегда знаешь, сколько масла добавить в попкорн. И не возражаешь, когда Мистер Свонки спит у нас на кровати. И любишь мыть посуду, в отличие от любого другого мужчины за всю историю человеческой цивилизации. И заботишься о нашей здоровой старости, заставляя меня подниматься по лестнице, и умеешь меня рассмешить, и никогда в жизни не изменял никому, за исключением одного раза на прошлый День благодарения, когда ты целовался с Карлой Кристенсен. Но я объяснила, что это нормально.

– Потому что сама целовалась с кем-то другим, – припоминает он.

– Да. Потому что сама целовалась с кем-то другим.

– Боже правый, – удивляется он. – Ты что, действительно так и сказала?

– Нет. Конечно же, нет. Но это все правда.