Утром в День благодарения у меня много дел. Это мои постоянные праздничные заботы: приготовить тыквенный пирог со сливочным сыром, почистить картофель и испечь пресные булочки. Но главная моя обязанность – извлечь фарфоровый соусник из шкафчика над холодильником. Каждый год я достаю этот соусник. И каждый год он оказывается засунутым в самый дальний угол на полке, куда просто так не добраться.

И всегда я объявляю спасательную операцию:

– Я иду выручать соусник.

Я люблю соус к индейке. Видимо, это одна из причин, по которой мне так нравится День благодарения, – соус к индейке. А для него нужен особый соусник.

Мэгги всегда отвечает, что доставать его хлопотно и что соус можно налить просто в миску. А еще у нас столько всего приготовлено, что на столе просто не будет места еще и для соусника и так далее. Каждый раз я смеюсь и настаиваю на своем, и, пока ищу соусник, половина посуды из шкафчика чуть не вываливается. Мэгги делает возмущенное лицо, но я все-таки извлекаю его на свет божий, а потом тщательно мою, потому что он весь запылился и на нем могут быть мелкие сколы, а Мэгги ворчит:

– Даже не знаю, зачем мы храним это старье. Он и нужен всего раз в году.

В этом году Мэгги снова меня убеждает, что мы прекрасно обойдемся без соусника, а Джад, который неоднократно наблюдал за этим ритуалом, объявляет, что он сам его достанет.

Вручая мне соусник, он подмигивает и говорит:

– День благодарения спасен. Джон-Бой всегда готов прийти на помощь.

Традиционно мы садимся обедать в половине второго, так что к полудню кухня превращается в балаган, где все толкутся, галдят и завершают последние приготовления. Еще несколько лет назад кухонная суета, шум и гам сводили Мэгги с ума, но теперь она вроде даже рада всей этой возне. Возможно, долгие годы жизни наедине с моим папой привели ее к новому пониманию. Я вижу, как ловко она управляется с сотней дел одновременно: вручает Ариэль овощечистку для тыквы; объясняет Хендриксу, где именно на чердаке надо искать электрический нож для разделки индейки; дает поручение мальчишкам достать из шкафа льняные салфетки и накрывать на стол. И она вся сияет. Мэгги сияет. Как будто нашла свое призвание.

Я улыбаюсь ей – и тут меня настигает прозрение, чуть ли не откровение свыше. В детстве я принимала в штыки все ее попытки до меня достучаться. И только теперь поняла, что она просто хотела быть хорошей мамой. Ей недостаточно было быть просто хорошей мачехой, что бы это ни значило, она и вправду надеялась заменить для нас маму в наших сердцах. Разумеется, это было неосуществимо, но она очень старалась, и я должна была быть к ней добрее.

Она улыбается мне в ответ и подмигивает. Я думаю, что, возможно, она принимает какие-то вещества – особое зелье, которое дает ей способность увидеть изящество в семейных сборищах, магию, скрытую за беспорядком.

Потому что это действительно магия, настоящее маленькое волшебство. И я тоже захвачена этой магией с ее отлаженной, как часовой механизм, предсказуемостью. В гостиной работает телевизор, идет трансляция праздничного парада в Нью-Йорке. Мальчишки играют в какую-то видеоигру, и мне слышно, как папа ворчит, чтобы они оторвались от игры и смотрели парад. До которого им глубоко фиолетово. Ариэль с улыбкой смотрит на меня.

– Им уж точно неинтересны парады по телевизору.

– Ага. Мой папа никогда не перестанет ворчать, что праздничные парады не интересуют нынешнюю молодежь. Как будто он лично устраивал этот парад. Кстати, нам с Хендриксом тоже было не особо интересно.

– Индейка будет готова через десять минут! – сообщает Мэгги.

Я сижу за столом, смотрю на своих близких, на их сияющие, раскрасневшиеся лица. Меня умиляют их упорные старания проявлять доброту и заботу по отношению друг к другу, их готовность каждый год собираться ради этого величайшего из всех семейных обычаев. Я не могу на них наглядеться, и передаю картофельное пюре, когда меня просят.

И мне хорошо.

Просто время от времени, когда я закрываю глаза или резко оборачиваюсь, чтобы передать соус или принять участие в разговоре, когда я встаю, чтобы убрать со стола, я как будто вижу Адама, стоящего где-то рядом. Он застыл в дверях, скрестив руки. Он мне улыбается.

Скорее, даже не вижу, а чувствую.

Уходи. Уходи из моей головы. Тебе здесь не место.

Потому что я уже все решила. Я вернулась сюда, где мне всегда было положено быть. И я выйду замуж за Джада.

В пять часов вечера приходит Джад с родителями, Дейзи и Рудольфом Ковачами. Они такие же, какими я их помню: тихие, милые и немного растерянные, словно им непонятно, где именно они свернули не туда и оказались на этой планете. Да еще неожиданно для себя стали родителями человеческого детеныша.

А теперь их усадили за стол – где трое моих племянников бросают друг другу булку, где мой папа вздыхает и хмурится, где мы с Мэгги и Ариэль наливаем всем кофе и раскладываем пироги по тарелкам.

И вот кофе выпит, пироги съедены. Мужчины, словно по тайному сигналу, уходят в гостиную, а мы, женщины, убираем со стола и приступаем к женским делам: планированию свадьбы.

– Погодите, – говорю я. – Может быть, у Джада есть пожелания?

– Нету, – отвечает его мама.

– Но мне хочется, чтобы он тоже участвовал в обсуждении, – настаиваю я.

– Тебе точно хочется? – спрашивает Ариэль.

Я на секунду задумываюсь. Да, она права. На самом деле не хочется.

– Мудрое решение. – Она понижает голос. – Мы переходим в режим традиционной свадебной подготовки в нью-гемпширском стиле. Твоя задача – сидеть и молчать, а индустриальный свадебный комплекс сделает все за тебя. Эти женщины с рождения готовились к большому событию.

Мэгги торжествующе мне улыбается. Я вижу, как миссис Ковач садится прямее.

– Что ж, Мэгги, – говорит Дейзи Ковач. – Я знаю правила. Мать невесты сама выбирает цвет платья. А мне положено быть в бежевом.

Мы с Мэгги изумленно переглядываемся. Дейзи об этом знает? Как такое возможно? Мэгги прикасается к ее руке.

– Ой, Дейзи, не надо формальностей. Вы можете надеть платье любого цвета! – Она улыбается. – Но бежевый – это прекрасно. Я буду в синем.

– Разумеется, – кивает миссис Ковач. – Мать невесты и должна быть в синем.

Удивительно, сколько всего они знают. Свадьба назначена на седьмое июня, из чего следует, что салфетки должны быть желтыми, цветы на столе – непременно тюльпаны и маргаритки; у невесты будет три подружки, а у жениха – три шафера. И не провести ли нам церемонию на пляже?

Этот последний вопрос задаю я.

Все оборачиваются ко мне.

– На пляже? – переспрашивает Мэгги.

– Где песок? – уточняет миссис Ковач.

– Ну да, – говорю я. – На пляже песок. Если мы собираемся проводить церемонию на мысе, то почему бы не выйти на пляж? Если свадьба проходит на побережье, имеет смысл выйти к морю.

Все молчат.

– Может быть, сходим на пляж уже после торжественной части, – наконец предлагает Мэгги.

Они с миссис Ковач принимаются обсуждать более важные вопросы. В частности, композиции для украшения стола.

– Мне совершенно неважно, как будет украшен стол, – объясняю я.

Ариэль тычет меня пальцем в бок и шепчет мне на ухо:

– Твоего мнения никто не спрашивает.

– Я бы выбрала чайные свечи и, наверное, маргаритки, рассыпанные по столу, – говорит Мэгги.

Миссис Ковач кивает:

– Но и букетики тоже.

– И морские ракушки? – предлагаю я.

Мэгги мне улыбается. Ариэль снова тычет меня пальцем в бок.

Живая музыка или диджей?

– Диджей, – говорит Мэгги и добавляет, увидев мое лицо: – Это все лишь предложения. Свадьба твоя, и решать будешь ты.

– Нет, не будешь, – шепчет мне Ариэль.

Приглашения?

– Мы с Джадом выберем что-нибудь…

Мэгги морщит нос.

– Милая, я тебя очень прошу. Я впервые в жизни планирую свадьбу, и другого случая просто не будет. Когда ты в первый раз вышла замуж, ты никому об этом не сообщила. Свадьбу Ариэль планировала ее мама, благослови ее Бог. А когда я сама выходила за Роберта… Ладно, не будем вдаваться в подробности, скажем только, что и планировать было нечего. Мы уж точно не думали о диджеях и украшении стола.

Буквально на долю секунды ее взгляд становится грустным.

Такая грусть мне знакома.

Но мы уже переходим к списку гостей.

Мы с Ариэль ускользаем на заднюю веранду, где, к моему несказанному изумлению, она собирается выкурить косяк.

– Очень, знаешь ли, помогает сохранять рассудок, – объясняет она. – Ты будешь?

– Нет, – говорю я. – Да.

– Именно так, – серьезно кивает она. – Я тебя понимаю.

Мы стоим на крыльце, на холоде, смотрим на сарай во дворе. Я знаю, что где-то неподалеку ждут наготове бульдозеры и землеройная техника. Мэгги сказала мне, что завтра они снова взревут на всю округу. Грохот будет невыносимым.

Ариэль зябко поводит плечами.

– У тебя нет ощущения, что вот смотришь на все это и явственно видишь, как оно умирает буквально у тебя на глазах? – спрашивает она. – Весь уклад жизни. Его просто не будет.

По давней традиции в пятницу после обеда мы с Мэгги поднимаемся на чердак, чтобы разложить по коробкам праздничные принадлежности для Дня благодарения. Мне нравится помогать Мэгги распаковывать рождественские украшения. Их можно будет развешивать и устанавливать уже на следующей неделе.

– Убираем гирлянды из осенних листьев, вынимаем гирлянды из остролиста и еловых веток! – говорит она, как всегда. Каждый год. И мы принимаемся за работу. Я расставляю по полкам коробки с уже собранными вещами, а Мэгги снимает с полок коробки с фигурками Санта-Клауса и усыпанными блестками пенопластовыми шарами, которые она обычно развешивает на потолочных балках в гостиной. Есть еще и надувные сани с оленями в натуральную величину, которых Хендрикс поставит на крышу.

Рождество в Нью-Гемпшире начинается рано.

– Миски лучше поставить повыше. Ага, вот и венки! И коллекция снеговиков. Мне всегда нравится, когда появляются снеговики.

А потом Мэгги вдруг говорит:

– Хорошо, что вы с Джадом решили быть вместе. По-моему, будущее замужество тебе очень идет. Ты даже выглядишь… по-другому.

– Как по-другому?

– Не знаю. – Она выпрямляется и внимательно смотрит на меня. – Мне кажется, ты влюблена.

Я отвожу взгляд.

– Правда? Наверное, да.

Я сосредоточенно роюсь в пакете с разноцветными ленточками. Мэгги хранит все ленточки, попадающие к ней в дом.

В Чарлстоне я целовалась с мужчиной. Со своим коллегой. Что ты скажешь об этом, Мэгги? Или ты именно об этом и говоришь?

– Забавно, как все меняется между людьми после стольких лет рядом, да? – Она на миг умолкает. – Меня послушать, так я прямо эксперт в этом деле. Но знаешь что? Просто приятно, что хоть у кого-то случается что-то хорошее. После всего, что у нас было с твоим отцом… – Она принимается вытирать рукавом пыль на полке. Потом издает тихий смешок. – Скажу тебе одну вещь, совершенно безумную. Я никогда тебе этого не говорила, но иногда у меня возникают фантазии, что я – твоя настоящая мать. Что я должна была быть настоящей. Понимаешь, о чем я?

Я отодвигаю в сторонку пакет с лентами.

– Ты имеешь в виду, что, возможно, произошла путаница в документах?

– Да, именно! Если бы все получилось, как было задумано, мы с Робертом поженились бы сразу, и тогда у меня, может быть, были бы свои дети. Ты была бы моим ребенком. – Она смеется. – И все было бы по-другому. – Мэгги выпрямляется, убирает упавшую на лицо прядь волос, выбившуюся из пучка, и чуть ли не робко глядит на меня. – Ну вот так. Просто мне иногда вдруг приходят такие мысли. Наверное, мне надо было бы быть чуточку безответственной. Если бы я забеременела до того, как он поехал в Вудсток… ну он бы и не поехал.

– Конечно, – отвечаю я, проглотив вставший в горле комок.

– Я однажды случайно подслушала, как Хендрикс сказал, что есть как бы команда Мэгги, и есть команда Тенадж. – Она опять выпрямляется, держась за поясницу. – Но если бы я была вашей мамой, то и не было бы никаких двух команд. Моя команда была бы единственной.

Мне становится стыдно.

– Ты нас прости, – прошу я. – С нами, наверное, было трудно.

Она пожимает плечами.

– Это в принципе трудно – быть мачехой. Ты себя видишь спасительницей, ты уверена, что не станешь злой мачехой из сказки, потому что ты не такая и хочешь только добра. А потом вдруг ловишь себя на том, что орешь благим матом, и на тебя смотрят с ненавистью и страхом, и ты понимаешь, не можешь позволить себе ошибиться – ни в чем. Ты ненастоящая мама, и никто не дает тебе права на ошибку.

– Ох, Мэгги. Ты и правда старалась. А мы были слишком жестокими. Я была слишком жестокой.

– Да, – отвечает она с хриплым коротким смешком. – Так и было. Впрочем, я тоже была далеко не подарок. Но теперь все иначе. Мы вместе. Мы все пережили и справились. И что самое смешное… я сумела преодолеть свою злость и обиду. Мне досталась вся самая трудная работа по воспитанию детей, а она беспечно порхала по жизни и была идеальной, потому что ее не было рядом. Так что… прогресс налицо. Это я наблюдала за вашим взрослением, сидя в первом ряду. А она все упустила.

– Да, так и есть, – с грустью в голосе произношу я.

Я смотрю на нее и действительно вижу ее настоящую, прямо передо мной. На ее лице застыла боль, во взгляде – печаль. На ней мешковатые синие джинсы, которые ей чуть-чуть коротки, старые заношенные кроссовки и серая кофта. Она выглядит очень уставшей. Вообще все на этом чердаке внезапно кажется грустным, уставшим и зыбким, словно все это может исчезнуть в любую минуту, – и мое сердце щемит от внезапно нахлынувшей нежности.

– А потом настал день, когда она тоже тебя подвела. Когда ты сбежала в Вудсток. В кои-то веки тебя подвела она, а не я. У меня было чувство, что именно в этот день ты стала по-настоящему моей дочерью. – Мэгги тихонько смеется.

Я молчу, но кровь оглушительно стучит в висках.

– Ты до сих пор с ней не общаешься, да? После того, что она сотворила?

Глядя в сторону, я отвечаю не сразу:

– Ну…

Я чувствую, как она переминается с ноги на ногу. Мое молчание само по себе было ответом, который неприятно ее поразил.

– Ясно. – Она открывает очередную коробку, ей явно неловко. – Ну, что ж… Я думала, после всего, что случилось, ты…

Я перебиваю:

– Ты же ее знаешь. Время от времени она появляется, как чертик из табакерки. Нежданно-негаданно. Иногда она мне звонит. Все такая же непредсказуемая и внезапная! – Я смеюсь, чтобы показать, как мало это для меня значит, но ее не обманывает мой смех.

– Ну ладно. Все равно это неважно. Было да быльем поросло, – произносит она преувеличенно бодрым голосом и продолжает уже со своей обычной четкой интонацией: – Знаешь что? Мой психотерапевт сказал бы, что это хорошо, что у вас с ней остались какие-то отношения. Я очень за тебя рада, Фронси, что ты избежала такой утраты. Наверное, это здоровый подход.

– Погоди. Ты не говорила, что ходишь к психотерапевту.

Она присаживается на краешек картонной коробки.

– Я не хотела об этом рассказывать, но да. Уже около года. Сначала мне это не нравилось, но теперь уже ясно, что сеансы мне помогают. Разобраться во всем. В общем, ты понимаешь.

– Да, тут есть в чем разбираться, – осторожно говорю я. У меня в руках блюдо, которое мы используем под индейку, я тоже сажусь на коробку и молчу. Жду, что она скажет дальше. Воздух, пронизанный пляшущими пылинками, кажется хрупким и настороженным.

– Есть еще кое-что, – произносит она, глядя себе под ноги. – Я пытаюсь уговорить твоего папу, чтобы он тоже обратился к психотерапевту. Ему нужна помощь.

– Ого. Вот это новость! Как-то трудно представить, чтобы он изливал душу незнакомому человеку. Я скорее представляю, как он хмурится и поджимает губы, когда психотерапевт спрашивает: «И что вы при этом почувствовали?»

Мэгги тихонько смеется.

– Ну все равно надо попробовать. Потому что если ничего не изменится, то я уже начинаю склоняться к мысли, что мне придется от него уйти.

У меня все внутри обрывается.

– Что, все так плохо?

Она смотрит на меня.

– Я не могу так жить. Я просто не выдержу. Если он не собирается ничего делать сам, тянуть его за собой я уже не в силах.

Я ставлю блюдо на пол, подхожу к Мэгги и крепко ее обнимаю. Сначала она напрягается, а потом обмякает в моих объятиях. Я понимаю, что она плачет, и обнимаю ее еще крепче.

– Ох, Мэгги. Жаль, что нельзя повернуть время вспять. Я была бы добрее.

– Нет, я сейчас не о том. – Она достает из кармана бумажную салфетку и громко сморкается. – Я говорю это лишь для того, чтобы ты поняла, почему я так рьяно взялась за подготовку твоей свадьбы. Для меня это просто спасательный круг. Может быть, моя последняя большая радость. И я даю тебе слово, что не уйду от него до твоей свадьбы, несмотря ни на что.

– Все будет хорошо, Мэгги, – уверяю я, хотя сама толком не знаю, о чем идет речь. – Он не хочет тебя потерять.

– Ну, посмотрим. – Она глядит в сторону. – И давай больше об этом не будем. Давай лучше готовиться к Рождеству.

Я оглядываю чердак, как будто вижу его в последний раз. А потом, расставив по полкам коробки с «Днем благодарения», мы бережно уносим вниз «Рождество».

Ночью Банни упала с кровати.

Я просыпаюсь от тихого стука и включаю лампу на тумбочке. Банни лежит на ковре рядом с кроватью, на подушках, которые я разложила на всякий случай.

Она не ударилась. Подушки смягчили удар, да и упала она удачно. У нее ничего не болит, она ничего не сломала, ее зрачки не расширены.

Но я все равно жутко перепугалась. Я не сплю до утра, наблюдаю за спящей бабушкой.

Утром я говорю Мэгги и папе, что никуда не поеду в это воскресенье. Джаду сообщаю, что не вернусь в Нью-Йорк вместе с ним, как обычно, я останусь как минимум до конца следующей недели, чтобы убедиться, что с бабушкой все в порядке, и сама отвезу ее в «Хеллуелл-Хаус».

– Ладно, – говорит он. – Если ты думаешь, что так надо.

– Конечно, надо, – отвечаю я. – Она моя бабушка. О ней нужно заботиться.

– У тебя все в порядке? – Он берет меня за руку, как сделал бы настоящий жених.

– Конечно, в порядке. Просто… все навалилось. – Я слегка прижимаюсь к нему.

– Ты сейчас что-нибудь пишешь? Может быть, тебе нужно писать. Ты вроде бы чувствуешь себя спокойнее, когда работаешь над книгой?

– Джад, ты что, пытаешься меня обольстить? Ты никогда раньше не интересовался моим писательством.

Он целует меня в щеку.

– Ну вот. Теперь исправляюсь. И еще я хотел сказать, что замечательно провел время с твоей семьей. Было весело рассказывать всем о нас. Мне кажется, мы отлично придумали. Насчет нашего плана. Наверное, это лучшее, что мы с тобой замутили вдвоем.

– Решив пожениться?

– Да, решив пожениться. О чем еще я, по-твоему, могу говорить? – Он слегка ударяет меня кулаком по руке. – Помнишь, как мы отстукивались кулаками? И бедрами? Может, нам стоило бы возродить эту традицию. Пусть у нас будут маленькие знаки. Только для нас двоих. Понимаешь? Мне кажется, это отлично подходит для семейной пары.

Я смеюсь. Не могу удержаться.

– Ладно, иди. А то опоздаешь на поезд. Увидимся в городе.

Он легонько целует меня ровно четыре раза. Мы стукаемся кулаками и бедрами, и он уходит.

Я достаю телефон и звоню Дарле:

– У меня не получится вернуться до четверга. Дома произошло небольшое чепэ с моей бабушкой. С ней все будет в порядке, но мне нужно пока побыть тут. Показать бабушку доктору и отвезти в дом престарелых, где есть медицинский уход. Еще я говорила с Габорой – с ней все хорошо. На самом деле она вовсе не сердится и даже спросила, приглашу ли я ее на свадьбу! Так что, думаю, неприятных последствий не будет.

– Ладно. Посмотрим, – отвечает она.

Я нервно сглатываю слюну.

– И еще… я хотела бы попросить… ну… В общем, я не хочу больше работать с Адамом. Это точно не лучший из вариантов. Я не буду вдаваться в подробности, но, может быть, его получится перевести на какую-то другую должность. В другом отделе. Может быть, даже до моего возвращения. Если это возможно. И заранее спасибо.

– Я сама уже думала о его переводе, – говорит Дарла. – Я оказалась права, что он нам не подходит, да? Он какой-то… не совсем взрослый.

Под конец разговора у меня вспотели ладони и разболелся живот.

По дороге в «Хеллуелл-Хаус» мы с Банни громко поем на два голоса. Я читала, что люди с потерей памяти до последнего помнят песни, которые когда-то любили, поэтому включила в машине музыку времен бабушкиной молодости – и да, она улыбается и подпевает.

Я остаюсь с ней до вечера, мы вместе ужинаем в столовой. Сначала я напрягаюсь, потому что мне кажется, что там царит полный хаос: инвалидные коляски врезаются в столы, пациенты, которым трудно справляться самим, требуют, чтобы их обслужили, все разговаривают одновременно. Но потом понимаю, что во всем этом есть что-то трогательное и милое. Старушка с салфеткой на голове пускает соломинкой пузыри в свой стаканчик с питьем, старичок напевает какую-то песню, которую, по его утверждению, он написал для Фрэнка Синатры. Миниатюрная седовласая пара пытается держаться за руки во время еды и постоянно роняет кусочки себе на колени, что вызывает радостный смех у обоих. Сотрудники пансионата, которые, по моим представлениям, должны быть совершенно измотанными от чрезмерной нагрузки, не проявляют никаких признаков раздражения или усталости. Они улыбаются, они снисходительны и добры к своим подопечным, и все они – и сотрудники, и старики в конце своей долгой и непростой жизни – в полной мере проживают текущий момент, прежде чем перейти к следующему.

Слезы наворачиваются на глаза. Я в полном смятении: я была так строга к своим близким, осуждала их, цеплялась к ним по мелочам и упустила столько мгновений, не придавая им значения. Я целовалась с мужчиной, которого не должна была целовать, была легкомысленной и потакала своим капризам. Я должна измениться. И решаю прямо сейчас: я искуплю всю любовь, которую растратила зря.

Банни улыбается мне, счастливая, как ребенок, без всякой причины. Она наклоняется ближе и шепчет:

– Я все хотела спросить: почему ты такая хорошая?

– Банни, – говорю я, хотя знаю, что она понятия не имеет, о чем идет речь. – Честное слово, я постараюсь быть такой хорошей, какой ты меня видишь. Я перестану быть эгоисткой, выйду замуж за Джада, и, если он захочет, я, может быть, даже вернусь домой, буду помогать папе и Мэгги на ферме и перестану быть глупым ребенком, который думает, что любовь – это какое-то чудо, которое меня спасет. Я сама буду дарить любовь. Всем, кто рядом.