В этом году вечерняя толпа в «Тэнди» кажется особенно большой для среды. Я вхожу вместе с Джадом, отовсюду раздаются радостные вопли, люди бросаются к нам. Кто-то кричит: «Вот и невеста!» Еще кто-то: «Она здесь!», «Она спаслась из заснеженной Южной Каролины!», «Вернулась в теплый Нью-Гемпшир!» и «Мои поздравления!»

Я стою, растерянно моргаю и пытаюсь вспомнить, как происходит активация счастливой улыбки на встрече с бывшими одноклассниками.

Но это трудно. Я себя чувствую как-то странно. Я приехала в Пембертон всего два часа назад. Дорога была нелегкой. Вернее, не столько сама дорога, сколько то, что предшествовало отъезду. Дарла, как я и опасалась, рвала и метала, и, когда она заявила по телефону, что сомневается, будто Адам сделал все, чтобы Габора не огорчилась… я, стыдно сказать, промолчала. Просто промолчала. Я знаю, что это неправильно. В понедельник, когда я приду на работу, надо будет все исправить. Кроме того, пытаясь уладить дело с Габорой, я позвонила ей и очень мило с ней разговаривала. Ее голос звучал грустно и потерянно. Она не хотела говорить ни о звонке дочерям, ни о поезде в Джорджию. Удивительно то, что она говорила лишь об одном: о моей будущей свадьбе. Она чуть ли не слезно умоляла ее пригласить.

Но хуже всего получилось с Адамом. Я написала ему сообщение, что улетаю в Нью-Гемпшир уже завтра утром. Он спросил, сможем ли мы увидеться вечером, а я даже ему не ответила. Вот такой я плохой человек. Даже не знаю, почему так поступила. Хотя нет, конечно же, знаю. Мне не хотелось смотреть ему в глаза.

Вечер в «Тэнди» всегда похож на вечеринку-сюрприз. Когда глаза привыкают к полумраку, я вижу, что здесь все такое же, каким было всегда, словно законсервировано в янтаре: темные панели на стенах, длинная барная стойка, оплывшие свечи на столиках. На стенах, как всегда, криво висят неоновые вывески с логотипами пива. Даже запах точно такой же: чуть подгоревшего масла для жарки и пролитого пива. И все тот же коричневый ковролин на полу, весь заляпанный и местами протертый до дыр возле стойки.

И… лица наших старых друзей.

Они все здесь, и меня накрывает волной ностальгии. Вот о чем я забываю каждый год без исключения: об этой пронзительной нежности, что пробуждается в моем сердце, когда я вновь вижу этих людей – мальчишек, пахнувших «Олд Спайсом», команду чирлидерш, злых и вредных девчонок, товарищей Джада по футбольной команде. Они все выглядят чуть постаревшими и уставшими, но еще крепко стоят на ногах. Даже старый мистер Тэнди, которому уже, наверное, тысяча лет, восседает за барной стойкой и наблюдает за нами, пока его сын обслуживает посетителей. Мне хочется его обнять. Заляпанный жиром телевизор на стене показывает рекламу детских товаров. В динамиках негромко играют Carpenters.

Carpenters! Как в 1970-м. В год нашего рождения.

Меня обнимают, похлопывают по спине. Кто-то сует мне в руку напиток. Джад сидит рядом со мной и рассказывает, как он ехал из аэропорта, о пробках и объездных маршрутах. Все кивают и хлопают его по плечам. Разговоры о том, как кто добрался. Как всегда.

Женщины говорят обо всем сразу, причем все одновременно: о свадебных планах, детях, маникюре, легинсах. С радостью сообщаю, что мои черные легинсы производят фурор, как и пепельно-белые пряди у меня в волосах. «Роскошное эпизодическое мелирование», – говорит Мисси Франклин, которая работает парикмахершей и поэтому считает себя вправе прикасаться к моим волосам и рассматривать их вблизи. Она одобряет, и мне хочется обнять и ее тоже.

Джад идет к бильярдному столу, к своим друзьям-футболистам – он был капитаном футбольной команды в тот год, когда они выиграли школьный чемпионат, – и я слышу, что они вспоминают, как бедняга Линкольн Бартон перехватил мяч, а потом побежал не в ту сторону, поэтому они чуть было не проиграли финальный матч. Они всегда говорят об этой истории. Наверное, и вчера вечером говорили, когда собрались здесь все вместе.

Ладно. Если по правде, то лучше бы я провела этот вечер не здесь, а дома. Не дома в Нью-Йорке, а дома на ферме. С Банни, Мэгги, папой и детишками Хендрикса. Но в основном с Банни. Мы с ней пообщались всего час за ужином, когда Джад привез меня из аэропорта. Она похудела и выглядела пугающе хрупкой, но, увидев меня, вся расплылась в улыбке. Мы сидели рядышком на диване, пока Мэгги и Ариэль готовили ужин: бобы и сосиски. Мне этого было достаточно, просто сидеть рядом с бабушкой, вдыхать аромат ее пудры и гладить ее руки. Нам даже не нужно было ничего говорить, мы просто слушали других, дыхание друг друга, и время от времени она сжимала мою руку и клала голову мне на плечо.

Потом она наклонилась и шепнула мне на ухо:

– Помнишь, как ты мыла мне голову?

Да. Я всегда мою ей голову, когда забираю ее из «Хеллуелл-Хауса». Это наш маленький ритуал: я мыла голову бабушке, а бабушка мыла голову мне. Над кухонной раковиной в ее «сарайчике». Так было всегда, с моего самого раннего детства. Когда мне еще приходилось вставать на табуретку, чтобы дотянуться до раковины. Втирая шампунь в волосы Банни, я смотрела в окно. Мне очень нравился аромат – шампунь пах сладостью и чистотой. Мы с ней всегда пользовались только детским шампунем «Без слез».

У меня защемило сердце.

После ужина Банни сказала, что она устала и хочет спать. Я отвела ее наверх и уложила в постель. Семью Хендрикса поселили в «сарайчике» Банни, что было разумно. А мы с бабушкой будем спать в моей старой детской. Я за нее беспокоилась, переживала, что ей будет плохо одной, но Ариэль сказала, что поставила в комнате радионяню, и, если бабушке что-то понадобится, мой папа и Мэгги сразу же придут к ней. Перед тем как уйти в бар, я положила подушки на пол вдоль кровати, чтобы Банни не ударилась, если вдруг свалится с постели.

Но теперь я рада, что пришла в «Тэнди». Мне все улыбаются, все искренне рады, что двое последних блудных детишек вернулись домой, да еще с такими потрясающими новостями. Как будто мы с Джадом наконец-то решили присоединиться к большой человеческой семье. Пусть и с опозданием, но все-таки стали нормальными людьми.

Джен Гомер, в девичестве Абернати, та самая Джен, которая была рядом со мной, когда у меня начались первые месячные, подходит ко мне и сжимает в объятиях.

– Ну что, подруга, ты все-таки выходишь замуж за соседского парня из родного города! – Она смеется и показывает на свой огромный живот. – Да, ждем четвертого. Но мне кажется, мы уже поняли, от чего бывают дети, так что будем принимать меры.

Салли Фернандо, бывшая капитанша команды чирлидерш, а ныне владелица магазина одежды в центре города, произносит красивым, певучим голосом:

– Так, девчонки, надо все-таки выяснить все подробности этой помолвки. Как он сделал тебе предложение? Что именно он сказал? Он вставал на одно колено? Что ты ответила ему? Где кольцо?

Я делаю глубокий вдох и начинаю рассказывать. Мы с Джадом отрепетировали нашу историю по дороге из аэропорта. Вот она – история, которую будет знать весь городок.

«Он сделала мне предложения в маленьком ресторанчике, ровно в полночь. Это было так неожиданно! Волшебное! Мы сами в шоке!

Мы оба поняли, что, будучи лучшими друзьями почти всю жизнь, мы просто созданы друг для друга. Нам самим даже не верится, что мы не поняли этого сразу, ведь у нас столько общего! Например, мы оба убеждены, что романтики не существует и что крепкая дружба гораздо важнее безумной любви. (Это была его выдумка, я сразу сказала, что никто не поверит в такую чушь.)

Нет, он не вставал на одной колено, потому что… это же маленький ресторанчик у дома. Практически закусочная. В закусочной не опускаются на колени, если только не уронили контактную линзу. Разве нет?

Ах да… обручальное кольцо! Вот оно, сверкает у меня на пальце. И что самое забавное, когда он делал мне предложение, у него в кармане совершенно случайно оказался проволочный зажим от пакета для хлеба, и он свернул из него маленькое колечко. А потом – Джад есть Джад! – отобрал его у меня, чтобы хлеб не зачерствел!»

Девчонки хором вздыхают.

Что касается самого предложения… Оно получилось весьма романтичным. Для Джада. Лучшее, на что он способен, на самом деле. Он изложил свои доводы…

– Нам надоело ходить на свидания с какими-то левыми людьми, – неожиданно для себя выдаю я, отступив от сценария.

И как только я это произношу, у меня за спиной появляется Джад.

– И мы хотим детей. – Он, улыбаясь девчонкам, обнимает меня за плечи. Джад шел к барной стойке, чтобы взять еще выпить, но по пути завернул к нам. – Честное слово. Мы хотим детей, мы всегда были лучшими друзьями, и, если по правде, мне кажется, что мы будем отличными родителями.

– Вы оба такие… ньюйоркцы, – замечает Лайза Питерсон. – Такие космополиты. Вы собираетесь остаться там?

Я моргаю.

– Ну да… наверное. У нас в Нью-Йорке работа.

Джад пожимает плечами.

– Кто знает, что ждет нас в будущем? После такого сюрприза, когда Фронси согласилась вывести меня из френдзоны и выйти за меня замуж, я уж не знаю, что будет дальше.

– Я всегда думала, что вы прекрасная пара, – говорит Карла Кристенсен.

Школьная любовь Джада. Я ей улыбаюсь. Я не заметила, как она вошла в бар, но вот она, все такая же фигуристая и роскошная (неумолимо летящее время было милосердно к ее пышному бюсту). Она улыбается Джаду, держа перед собой бокал с мартини. Это улыбка женщины-вамп, которая разбила человеку сердце пятью разными способами, вырвала его из груди, потопталась на нем, а потом подняла и швырнула об стену. Дважды. И теперь она берет в руки метафорический нож для последнего, смертельного, удара.

Может быть, я ненавижу ее до сих пор.

Но Джад… Он смотрит на нее, и в его взгляде нет ненависти. Я слегка бью его локтем под ребра, чтобы он не забыл закрыть рот.

Я решаю уйти пораньше, сославшись на усталость. У «Тэнди» хорошо, но, как всегда говорит мой отец, «хорошенького понемножку». Джад ночует у своих родителей, но провожает меня до машины. Он проводит руками по волосам, улыбается мне и в сотый раз повторяет, как здесь весело и чудесно.

– Все так за нас рады! – говорит он. – Ты заметила?

Он слегка пьян.

– Да, я заметила.

Мы стоим на парковке. На неоновой вывеске «Тэнди» не горит буква «Т». Вдалеке слышится свисток поезда. Ветер колышет сосны. Я вожу по земле носком ботинка, сгребая гравий в маленькую кучку. Здесь тепло по сравнению с Чарлстоном.

– Было весело, – соглашаюсь я.

– А завтра… мои родители придут в гости к вам, – сообщает он. – Мэгги сказала, что мы будем обсуждать свадьбу.

Я встаю на цыпочки и целую его в губы. Он отвечает на мой поцелуй, а потом отстраняется и смеется.

– Мы прямо как настоящие, человеческие жених и невеста.

– Да, – киваю я. – Это мы. Обрученные по самые уши.

– По самое не могу. Когда мы в последний раз так разговаривали?

Он снова целует меня в губы, а потом – в обе щеки. Как целуются на прощание друзья.

– Я пока вернусь к нашим, – говорит он. – Ты уверена, что не хочешь остаться?

– Нет. Я правда устала. И мне надо проверить, что там с Банни.

– Ну тогда ладно. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Он открывает большую дубовую дверь, и на мгновение, лишь на мгновение, я вижу внутреннее помещение бара, слышу звуки музыки – Bee Gees поют «How Deep is Your Love» – и женский смех. Мелькают чьи-то светлые волосы, джинсы. До меня доносится мужской голос: «И в тот день я выиграл этот билет!» Джад входит в бар, дверь закрывается, а я стою на парковке одна, в тишине.

Стою и думаю, где сейчас Адам.

Я очень долго не могу уснуть, Банни, как какой-нибудь ценный груз, лежит рядом со мной на моей старой двуспальной кровати. Шторы раздвинуты, в окно светит луна. Я смотрю на бабушку, просто смотрю. Она такая красивая, такая хрупкая, ее морщинистое лицо так безмятежно во сне, ее белые волосы словно облако на подушке. Она дышит тихо и ровно, но время от времени делает дополнительный вдох, как будто у нее перехватывает дыхание. Будто она собирается что-то сказать.

В какой-то момент она открывает глаза и смотрит на меня.

– Ты, – произносит она глухим сонным голосом.

– Нет, ты. Я рада, что ты здесь, со мной.

Она закрывает глаза и вновь погружается в сон. Я еще долго смотрю на нее. Наблюдаю, как пятно лунного света движется по кровати, увлекая за собой тени от древесных ветвей.

Она всегда была сильной, она столько лет берегла меня и защищала, и теперь пришла моя очередь.

Я накрываю ладонью ее хрупкую руку, а утром, когда просыпаюсь, моя рука так и лежит поверх бабушкиной.