К тому времени, когда озадаченному и растерянному солнцу Южной Каролины приходит пора подниматься над горизонтом, весь мир тонет в снегу. Это становится ясно сразу, как только я открываю глаза. Мне очень знакомо это ощущение жизни в приглушенном, заснеженном мире. За окном – тишина. Ни шума машин, ни ревущих вдали сирен. Ничего.

Я сонно смотрю на цифровые часы на тумбочке у кровати. Экран не горит, и в довершение ко всем радостям у меня жутко болит голова.

Черт. Электричество все-таки отключилось? Почему так темно?

Да. Электричество отключилось.

И у меня похмелье.

И большие проблемы на работе.

И еще… моя сумасшедшая мама всю ночь слала мне сообщения, и мой телефон разрядился.

Я сползаю с кровати, подхожу к окну и поднимаю жалюзи. За окном – ослепительная белизна, такая яркая, что приходится щуриться. Снег так и идет. Лежит на крышах припаркованных на улице машин. На козырьках подъездов дома напротив. Снегу нападало дюймов на восемь. Если не больше.

В дверь стучат. Ощущение такое, что меня бьют по голове – молотком с круглым бойком.

– Фронси? Это Адам.

Мне хочется крикнуть ему: «Уходи. Я сейчас не в состоянии нормально общаться».

– Ты говорила с Дарлой? – спрашивает он из-за двери. – Я ей звонил.

Мое сердце начинает выделывать сумасшедшие кульбиты. Может быть, Дарла звонила мне утром, а я пропустила звонок? Хватаю телефон и только потом вспоминаю, что он разряжен. Да, всегда надо следить за зарядом, особенно если у тебя есть мама, которой не терпится обсудить с тобой планы Вселенной посреди ночи.

– Нет. Телефон умер. Сколько сейчас времени?

Я прислоняюсь плечом к двери. Хочу посмотреть на Адама в глазок и вижу только огромный глаз, глядящий прямо на меня. Я отшатываюсь от двери.

– Без пятнадцати десять.

О боже.

– Ладно. Я тебя впущу. Только сразу предупреждаю: я еще не умывалась, не чистила зубы, не причесывалась… и вообще. Когда войдешь, не смотри в мою сторону. А если посмотришь, то сразу забудь, что увидел.

– Договорились, – говорит он, и я открываю дверь. Он заходит, озирается по сторонам. Улыбается. Весь опрятный и бодрый. Протягивает мне бутылку с апельсиновым соком. – Для подкрепления организма.

– Спасибо. У меня есть вопросы.

– Давай.

– Во-первых: мы уволены?

– Вроде бы нет.

– Ну хоть что-то хорошее. Во-вторых…

– Но Дарла хочет с тобой поговорить.

– Это понятно. Мы еще вернемся к этому разговору. Но сначала мне надо понять: электричество отключили везде или мне так «повезло» с номером?

– Электричество отключили везде.

– Значит, кофе не будет?

– Не будет, – кивает он. – Только апельсиновый сок.

– Апельсиновый сок мне не поможет.

– Поможет. Витамин С, жидкость, сахар, приятный цвет. – Он смотрит на меня прищурившись. – Тебе совсем плохо?

Может быть, сейчас самый что ни на есть подходящий момент, чтобы сказать Адаму, что мы с ним никогда больше не будем целоваться. Но я никак не могу сообразить, как бы поделикатнее поднять эту тему. И в любом случае прямо сейчас ему вряд ли захочется со мной целоваться. В моем нынешнем состоянии я вне опасности.

– У меня в голове поселилась бригада эльфов с отбойными молотками.

Я сажусь на кровать, потому что мне больно стоять. Еще одно преимущество: можно завернуться в одеяло по самые уши. Вроде как спрятаться. Я спала, как обычно, в черных легинсах и футболке с длинным рукавом, так что вид у меня приличный, но мне не нравится, что на меня смотрит Адам, хотя я просила его этого не делать. Но он смотрит – буквально в упор. Держит руки в карманах, легонько качается на каблуках и улыбается.

Сегодня он выглядит особенно очаровательным. Несмотря на похмельный туман, застилающий мне глаза.

Скажи ему, что тебе очень жаль, но вчерашний ваш поцелуй был ошибкой. Скажи прямо сейчас.

– Так что говорит Дарла? – спрашиваю я и делаю глоток апельсинового сока. Он слишком терпкий для моего нынешнего состояния, это не кофе, и вряд ли он мне поможет.

– Она просто хотела узнать, что, черт возьми, произошло. Я сказал ей правду: что Габора нанюхалась кокаина и принялась колотить людей по головам, когда они начали возмущаться насчет ее книги, и нам с тобой пришлось отбиваться от разъяренной толпы, а потом примчалась полиция и забрала Габору в участок, и мы всю ночь танцевали в клубе за деньги, чтобы вызволить нашу старушку из тюрьмы под залог.

Я старательно изображаю суровый взгляд.

– Я смотрю, у тебя замечательное настроение.

– Ну да. Я не в офисе, я не еду в Калифорнию на День благодарения, да и в любом случае все авиарейсы наверняка отменены. Так что, думается, мы с тобой здесь застряли на какое-то время. И нам больше не нужно ходить по книжным и защищать честь Габоры. Чем не повод для счастья?

– Что ты сказал Дарле на самом деле?

– Все как есть. В общих чертах. Были протесты, люди вели себя грубо, чтение пришлось отменить… Погоди минутку. Ты что, беспокоишься?

– Конечно, я беспокоюсь! А ты разве нет? В смысле, мы должны защищать наших авторов… А пока мы развлекались, пока мы кутили, она так сильно расстроилась, что позвонила своим глупым дочерям и попросила забрать ее домой. А мы даже об этом не знали!

– Знаешь, сейчас почти никто не употребляет слово «кутить». Его мало кто знает, а жаль…

– И Дарла весь вечер слала мне сообщения, которые я даже не получила!

– Все правильно… ты их не получила… и поэтому не отвечала. Вполне законное оправдание. – Он подходит к окну и смотрит на белый мир снаружи. Потом садится на стул у окна. – Все будет хорошо. Мы знаем Дарлу. Тут не тот случай, чтобы рвать и метать.

– Тут как раз такой случай. Я должна была сразу же ей сообщить, что происходит.

– Прошу прощения, но ты не знала, что происходит! Ты была в клубе, пила коктейли и танцевала.

– Вот именно! Пила коктейли и танцевала! Это уж точно не самое лучшее оправдание.

– А что ты должна была делать? Стоять на страже у двери в номер Габоры? Улечься спать рядом с ней? По-моему, ты и так вышла за рамки своих обязанностей, когда переодела пижаму и практически вычистила ей зубы. Успокойся, Линнель. Как я понимаю, это и есть боевое дежурство. А теперь наступил новый день, Габора уехала, а мы все еще здесь, и тут уже ничего не поделаешь.

– Но я была недоступна.

– И что? Тебе нельзя отдыхать? Или мы должны были сидеть при ней круглосуточно без перерывов на сон и обед? Мне об этом не говорили. Если бы я знал, что у нас тут намечается непрестанная боевая готовность, я бы не согласился на эту поездку.

Я растираю руками виски.

– Я не знаю, не знаю. Просто вышло… как-то некрасиво, что мы ушли веселиться. Это как-то неправильно. Дарла сильно сердилась? Как она с тобой говорила?

– Ну так… в ее обычной манере. Ты ее знаешь. Четко, по-деловому и по-командирски. Где мы были? Что именно произошло? Почему мы не отвечали на ее звонки вчера вечером? В общем, начальство требует ответов.

– О боже.

– Что «о боже»? Никакого «о боже» тут нет.

– Начальство требует ответов. Мне надо немедленно ей позвонить и все объяснить. И позвонить Габоре. Узнать, все ли с ней в порядке. А потом выяснить, как нам отсюда уехать. Погоди, дай подумать. Сегодня вторник… Нужно еще позвонить в книжный и отменить чтения, что уж точно не красит издательство. Наш автор не приедет…

– Так в том и вся прелесть, что электричества нет во всем городе. Ничего больше не происходит. Вообще ничего. Жизнь замерла, все улицы засыпаны снегом, а у этих бедных солнцелюбивых южан даже нет техники для уборки снежных завалов. – Он встает и снова смотрит в окно. – Иди сама погляди. Ничего не происходит. Светофоры и те не работают.

– Я ей позвоню. Где мой телефон… Черт, я забыла. Он разрядился, а раз нет электричества, то его не зарядить. Так, погоди. Дай мне свой телефон.

– Мой телефон тоже уже разрядился.

– И что же нам делать?

– Я думаю, что, – говорит он, начиная улыбаться, – когда мы немного успокоимся, этот день станет лучше. Мы оденемся потеплее, выйдем из этого ужасного отеля и отправимся на поиски кофеина, пройдемся по улицам гордо и величаво, как люди, которые умеют ходить по снегу. Южане, ошеломленные нашей смелостью и мастерством, попросят дать им пару уроков, но у нас не будет на это времени, потому что, когда мы найдем кофе и зарядимся кофеином, сразу же отправимся в парк – кататься с горки на ледянке, которую соорудим из афиши встречи с Габорой из вчерашнего книжного магазина. А дальше… Кто знает? Битва снежками? Лепка снеговика? Горячий шоколад, если нам повезет. А ближе к вечеру – горячительные напитки и, может быть, танцы. Но тут никогда не знаешь наверняка. Будущее туманно и непредсказуемо. Но нас точно ждут долгие, проникновенные разговоры. Для начала мне хотелось бы больше узнать о Тенадж.

Я смотрю на него.

– Насчет вчерашнего поцелуя…

– Да, я уже понял. Ничего подобного больше не повторится. Мы коллеги. Ты помолвлена с Джоном-Боем Уолтоном. Будем вести себя предельно прилично.

– То, что я вчера наговорила… Видимо, я много выпила.

– Да, конечно, – кивает он. – Но сегодня у нас внезапный выходной. По не зависящим от нас обстоятельствам. Так почему бы не получить удовольствие?

Он прав. Наверное, прав.

У меня в голове звучит строгий папин голос, который выговаривает мне за то, что я пренебрегаю своими рабочими обязанностями. И голос Мэгги, который подсказывает, что надо действовать незамедлительно, связываться с начальством и исправлять ситуацию. Я должна убедиться, что все в порядке и все причастные понимают: я не сделала ничего плохого.

Я страшно боюсь сделать что-то не так.

«Но знаешь что? – отвечаю я Мэгги у себя в голове. – Нельзя быть все время хорошей девочкой. Нельзя лишать себя всех удовольствий».

Но мою внутреннюю Мэгги это не убеждает.

– Давай посмотрим с такой точки зрения, – говорит Адам. – Это как время вне времени. У нас нет никаких обязательств. Наше последнее обязательство село в машину к своим дочерям и уехало прочь, даже не удосужившись нам сообщить. Аэропорт закрыт, все рейсы отменены, в отеле нет электричества, и мы даже не можем позвонить нашей начальнице. Ну так… что ты теряем? Давай проверим, сколько веселья можно уместить в один день.

Я смотрю на его лицо, на небритые щеки. На острые скулы. Горящие глаза. Возможно, он прав. Может быть, мне сейчас и не нужно быть самым ответственным человеком на свете. Не нужно переживать и тревожиться.

К счастью, у меня с собой пуховая жилетка, теплые сапоги и зимнее пальто, потому что я планировала лететь в Нью-Гемпшир прямиком из Чарлстона.

И сегодня я буду кататься с горки на афише с чтений Габоры.

С Адамом.

Только сегодня. Один-единственный раз.

– Даже день вне времени требует тщательного планирования, – говорит мне Адам, когда спустя полчаса мы встречаемся в вестибюле отеля.

Я оделась как можно теплее и более-менее готова хотя бы попробовать развлечься.

– Во-первых, – продолжает он, – нам надо подумать о насущных потребностях. Для начала добыть себе кофе и что-нибудь из еды. Ибупрофен тоже не помешает.

Снег по-прежнему валит сплошной стеной, мы со смехом шагаем по городу, пока не находим какую-то улочку, где энергетикам удалось восстановить электричество. Вновь зажечь искру жизни, как выразился Адам.

Там есть кафе, а в кафе – кукурузная каша, ветчина, яичница и булочки с маслом. Я так зверски проголодалась, что готова съесть все и сразу. У Адама снег на бровях и ресницах. Официантка, дай бог ей здоровья, постоянно подливает нам кофе. Ей всего восемнадцать, сообщает она, и она никогда в жизни не видела снега, только по телевизору. Например, она даже не знала, что на самом деле он холодный и мокрый, и когда утром вышла из дома, то первым делом упала на снег и принялась кататься.

– В общем, я быстро усвоила урок, – говорит девушка. – Эта хрень – просто замерзшая вода!

Ее слова становится нашим девизом: «Эта хрень – просто замерзшая вода!»

Снег идет целый день, громоздится сугробами на тротуарах. Все южане в недоумении, а мы с Адамом шагаем по улицам, демонстративно скользя и подпрыгивая. В парке мы играем в снежки. Катаемся с горки на вчерашней афише из книжного магазина, пока картонка не рвется в клочья. Мы выпрашиваем пару больших картонных коробок в ближайшем винном магазине, сооружаем себе санки и снова катаемся с горки. Мои картонные санки почему-то всегда разворачиваются задом наперед, и я визжу от досады. Мне приходится сползать с них на ходу, чтобы спастись. А потом я лежу на спине на снегу, не умнее молоденькой официантки, и холод пробирает меня до костей.

Подходят двое детишек, просят дать им покататься, и мы сажаем их на картонки и сталкиваем с вершины холма, следя за тем, чтобы они не съехали в пруд, тоже покрытый снегом.

Позже в городе снова включается электричество, и Адам говорит:

– Ну что, чем займемся теперь?

«Мне бы хотелось заняться любовью», – думаю я.

Потому что весь день я все время думала о сексе. Кажется, я уже говорила, что сейчас я в полном расцвете сил. Я бездетная женщина тридцати шести лет. У нас, женщин за тридцать, бушуют гормоны. И конкретно сегодня мои гормоны разбушевались по полной программе и устроили цирк. От этих мыслей я прямо слабею, впадая в истому.

У меня так давно не было секса!

Хотя погодите. На самом деле не так уж давно.

Буквально неделю назад мы с Джадом…

О боже, о боже.

Мы замерзли и пошли греться в бар. Там просторно, повсюду стоят телевизоры, и все заведение посвящено только пиву, производству и потреблению этого напитка. Я люблю только один сорт, но как раз его у них нет, поэтому выбираю черничный сидр. Никогда в жизни не пробовала, ну да ладно… Была не была. Оказалось, что это такое кошмарное пойло, что я чуть не выплевываю его прямо на стол.

Адам смотрит на меня и изо всех сил старается не рассмеяться.

– Тебе не понравилось?

– На вкус как микстура от кашля. – Я скривилась. – Кто вообще это придумал: класть в пиво чернику?! Видимо, этот человек ненавидит людей.

Адам берет мой бокал, идет к стойке, и я слышу, как он говорит бармену, что мне нужно что-нибудь с нейтральным вкусом – «пиво для начинающих», как он это назвал, хотя ему следовало бы сказать, что пиво не следует смешивать с сиропом от кашля. Бармен смотрит на меня, я улыбаюсь и машу ему, и они с Адамом решают, что мне подойдет что-то светло-янтарное. Он приносит мне новый бокал, и мы оба пробуем этот напиток – он вполне неплох.

– Его можно пить, – говорю я.

А сама думаю только о том, что мы с ним сделали по глотку из одного бокала и, может быть, наши губы касались стекла в одном месте. Он поднимает руку, мол, дай пять, и я хлопаю его по ладони – она у него очень теплая.

Не могу оторвать от Адама глаз. Он наклоняется ко мне и шепчет:

– Фронси, расскажи мне, о чем твоя книга?

– Я… я не могу рассказать.

Он кивает.

– Понимаю. Лучше не говорить о своих замыслах, пока они окончательно не созреют.

Здесь нет музыки для танцев. В телевизорах – только спортивные передачи с убавленной громкостью. Мы с Адамом играем в «Камень, ножницы, бумага», и я выигрываю у него пятьдесят раз… не подряд, конечно. Но все же. Наверное, уже хватит.

Он допивает свою последнюю кружку пива и смотрит на меня. Его глаза сверкают. Он держит двумя руками пустую кружку.

– Слушай, мне интересно. О чем ты говорила с мужчинами на своих сорока четырех свиданиях?

– У меня был список.

– Однако! А задай эти вопросы мне.

– Зачем?

– Хочу подготовиться, если все же решусь завести себе профиль на сайте знакомств. Ты сама говорила, что мне стоит это сделать. Интересно, о чем говорят женщины на первых свиданиях.

– Ладно. – Я облизываю губы. – Первым делом я всегда спрашиваю: «Как прошел твой день?»

– День прошел замечательно. Однозначно входит в десятку лучших дней моей жизни.

Я нервно сглатываю слюну.

– Во-вторых… э-э-э… Куда ты мечтаешь поехать отпуск?

Он морщит нос.

– Куда угодно, где я еще не был. В Австралию. На Гавайи. В Италию. Если там можно будет заняться серфингом, то вообще круто.

– Кого ты больше любишь: кошек или собак?

– Что, серьезно? – Он прячет улыбку. – Ты задаешь эти вопросы на первом свидании?

– Да! Я спрашиваю, как они представляют себе идеальное свидание. И еще… были ли они женаты, и где они родились, и… есть ли у них домашние животные. Ну а ты, мистер Умник? О чем бы стал спрашивать ты?

– Я даже не знаю. Может быть… Когда, по-твоему, будет прилично доесть свой попкорн в кинотеатре? На первой рекламе? На второй? Когда начнется сам фильм? И… дай подумать… Когда ты в последний раз просыпалась в два часа ночи и съедала целую коробку сухой смеси для пудинга, даже не соображая, что делаешь? И вот еще очень важный вопрос: сколько у тебя друзей, которые без разговоров увезут тебя на машине с места преступления, если ты вдруг его совершишь и тебе надо будет бежать? И какое, по-твоему, должно быть наказание за попытку выдать изюм в печенье за шоколадную крошку? И когда ты в последний раз пыталась сдвинуть предмет силой мысли, просто чтобы проверить, получится у тебя или нет?

Он умолкает и пристально смотрит на меня.

– Ну… – задумываюсь я.

– Вот видишь, вовсе не удивительно, что ты никого не нашла. Ты задавала не те вопросы. – Он улыбается. – Тебе, наверное, даже в голову не приходило спросить, какой соус или приправа, с его точки зрения, является самым сомнительным.

– Если бы этот вопрос задали мне, я бы ответила, что майонез. Однозначно.

– Это правильный ответ.

– Ты забыл одну важную вещь. Я все же нашла своего человека, и все получилось.

– Да, но он не считается. Это твой старый друг детства.

– Ну и что, что друг детства? Все равно это любовь.

– Тут можно поспорить.

– Не понимаю, почему тебя так волнует этот вопрос. Это не твоя жизнь.

– Что, правда не понимаешь? – Он продолжает улыбаться, но как будто сквозь боль.

– Не понимаю.

– Потому что я уже начинаю думать, что ты не способна распознать любовь, а это, на мой скромный взгляд, настоящая трагедия.

– Что значит, я не способна распознать любовь?

– Кто тебя так обидел, Фронси? Кто превратил тебя в такого циника?

Его голубые глаза теперь стали зелеными. Я еще никогда не встречала людей, чьи глаза так кардинально меняют цвет.

– Ты о чем говоришь? Уж я-то точно последняя из людей, кого можно назвать циником в любви!

И тут все как будто выстраивается в линию, сложившись одно к одному. Как будто я все время жила в одной комнате у себя в голове, а рядом была другая, тайная комната, где происходило все настоящее, и теперь туда вломился чужой человек, включил свет и по-хозяйски уселся на диван, на который я еще никому не разрешала садиться.

– Расскажи мне о нем.

Может, и вправду стоит ему рассказать, закрыть эту тему, а потом замолчать и никогда больше ее не касаться? Не только в беседах с Адамом, но и вообще с кем бы то ни было. Хотя я совершенно не представляю, как все будет дальше, когда мы вернемся в офис и продолжим работать в одном отделе, словно ничего не случилось. Я совершенно не представляю, как мы будем нормально общаться после таких откровений.

Может быть, Дарла сделает нам одолжение и уволит нас обоих, и тогда я скажу Джаду, что нам надо немедленно пожениться и переехать обратно в Нью-Гемпшир, куда, я уверена, он и стремится. Может быть, к этому все и идет. Круг замыкается: я возвращаюсь домой.

Я смотрю на Адама и неожиданно для себя говорю:

– Ну хорошо. Однажды я уже была замужем.

И я рассказываю ему о Стиве Хановере: как мы познакомились и полюбили друг друга. Он был замечательным человеком, открытым и добрым, носил свое сердце на рукаве, как говорила моя бабушка Банни, она никогда не встречала такого любящего, чуткого и заботливого мужчину. Я влюбилась без памяти. И что самое прекрасное: он тоже меня любил. Говорил, что до встречи со мной еще никогда не испытывал таких глубоких и ярких чувств. Только потом он мне изменил, а затем бросил, и я поняла, что он собой представляет на самом деле. Все хорошее, что у нас было, оказалось притворством. У меня словно открылись глаза. Как он вечно актерствовал. Как притворялся влюбленным. Как скрывал от меня свое истинное лицо, а я ему верила и буквально млела от любви. Но теперь даже его улыбка, на первый взгляд искренняя и открытая, казалась ложью. Я чувствовала себя глупой дурочкой, которую так легко обмануть.

– Значит, вот оно что, – тихо произносит Адам. – Старая добрая история о раненом сердце. – Он наклоняется ко мне через стол. – Я понимаю, о чем ты говоришь.

– Я думала, он действительно меня любит, – говорю я, и Адам кивает. – Я думала, это и есть настоящая любовь. Что если встречаешь свою вторую половинку, то она остается с тобой навсегда, надо только немного ухаживать за ней и поддерживать ее: ужинать вместе, регулярно заниматься сексом, делать что-то приятное для партнера. И я все это делала, мне нравилось быть его женой, а потом у него появилась другая, я застала их в нашей супружеской постели и не могла в это поверить. Я хотела спросить: «Что я сделала не так? Что упустила?»

Я провожу ладонью по гладкой столешнице. И тут меня словно бьет током: я собираюсь сказать ему очень важную вещь, которую только сейчас осознала.

– Когда… когда растешь в семье, где неправильно понимают любовь, ты даешь себе слово, что сама справишься лучше. Я изучала родителей. Я видела их ошибки. Я не собиралась порхать по жизни, ломая судьбы, как моя мама, и не собиралась бросать любимого человека из чувства долга, как это сделал отец… и все-таки, когда я выходила замуж за Стива, ничто не предвещало беды. Не было никаких знаков, что я связалась с обманщиком. Вообще никаких. А после такого предательства… ты уже как будто не доверяешь себе.

Он улыбается.

– Может быть. Да. Со мной было так же. Меня тоже бросили, хотя ничто не предвещало. И я себя чувствовал дураком. Как будто должна была быть целая куча тревожных звоночков и красных флагов, а я ничего не заметил.

– И… в общем, я сразу сказала Джаду, когда решила выйти за него замуж: никаких измен! Никогда. И он согласился. И я знаю, что ему можно верить. Он не из тех, кто изменяет жене.

– Надежность и безопасность, – бормочет он.

– Да. Мне нужна безопасность.

Он пристально смотрит – меня пробирает дрожь. Наверняка он чертовски хорош в постели. Мысль совершенно дурацкая, но так и есть: я бы хотела заняться с ним сексом.

Я начала бы его целовать, как положено, с губ, а потом не торопясь продвигалась бы дальше. Мочки ушей. Шея. Ключицы. И все остальное.

– Об этом я и пишу, – говорю я, понизив голос. – В моей книге. Это история женщины, которую бросил муж.

Адам кивает:

– История разбитого сердца.

– Но у меня ничего не выходит. Не получается так, как мне хочется. Я хочу, чтобы эта история была веселой, но она постоянно скатывается в уныние. Эта женщина никак не может встряхнуться, забыть былые обиды и спокойно жить дальше, хотя я дала ей отличную работу и самых лучших на свете друзей. Но она все равно чувствует себя неудачницей.

Адам молчит, вертит в руках пустую пивную кружку, водит пальцем по капелькам конденсата на столе. А потом говорит:

– Иногда, если книга никак не выходит как надо, причина может быть в том, что ты пытаешься рассказать не ту историю. Например, эта женщина, которая так долго страдает от несчастной любви, на самом деле совсем не страдалица по натуре. Может быть, она такая же, как ты сама: уморительная и веселая, и в ней есть искра, которую она никому не позволит погасить. Напиши о том, что ей вовсе не нужен этот глупый мужчина. Может быть, это и есть настоящая история: как она ему мстит. Может быть, ее мама – волшебница…

– Да, наверное.

– И дай мне почитать, что уже написала. Я помогу тебе разглядеть, что есть в твоей героине забавного и настоящего.

– Даже не знаю… Я еще никому не давала читать мою книгу.

– Даже Джону-Бою Уолтону?

Я не могу сдержать смех.

– Ему это не надо.

– В общем, если тебе вдруг понадобится читатель, то я готов предложить свою кандидатуру. Мне нравятся книги о несовершенных людях, которые делают глупости. К примеру, влюбляются не в тех, в кого нужно, но сохраняют свое чувство юмора. А потом у них появляются друзья, которые помогают им разобраться в том, кто они такие на самом деле.

Сейчас самое время спросить у него, о чем его книга. И я действительно собираюсь. Но, взглянув на окно – на улице уже темнеет, – я почему-то впадаю в панику. Словно в голове щелкнул переключатель. Прекрасный сон наяву завершился, на экране уже пошли титры. День вне времени подходит к концу. Все тревоги догнали меня и опять лезут в голову, неустанно напоминая о грядущем конце света.

– Нам пора возвращаться в отель, – говорю я и встаю. – Уже почти пять часов, а я так и не перезвонила Дарле. И я беспокоюсь за Габору. Я тут подумала: а вдруг ее увезли не дочери? Может быть, это кто-то из протестующих. Вчера вечером они проследили за нами и похитили Габору из номера. Потом отобрали ее мобильный и заставили написать сообщение Дарле, что ее якобы забрали домой.

– Погоди. – Он трясет головой, как собака после купания. – Ну ты гораздо выдумывать всякие ужасы. Что это вдруг на тебя нашло? Хорошо же сидим.

– Я… я просто подумала… мы тут развлекаемся, а у меня столько всего не сделано. Я хочу позвонить домой. И Дарле – пока не закончился рабочий день. Она, наверное, переживает, что от нас нет вестей.

– У нас разряжены телефоны, и мы не могли их зарядить, – напоминает он мне. – В городе не было электричества.

– Но она-то об этом не знает. И вообще, это больше не оправдание. Электричество уже включили. Так что пора возвращаться в отель и зарядить телефоны.

У меня мокрые ноги и грязные волосы, я устала ходить по снегу и мерзнуть. Устала от времени вне времени. Я хочу позвонить Дарле и выслушать все, что она скажет. Я готова ответить за свою халатность, наверняка причинившую ущерб издательству. Я не тот человек, который берет неожиданные отгулы и целуется с мужчинами, с которыми не должна этого делать, а потом вспоминает, как ее бросил муж – единственный из всех мужчин, кого она любила по-настоящему. О чем только я думала? Рассказала Адаму о своей книге! Боже правый, о чем я думала?

Он тоже встает.

– Ты же сама понимаешь, что сейчас делаешь, да? Моя мама – психотерапевт, и она говорит, что, когда у людей назревает большой эмоциональный прорыв, им становится страшно. И они пытаются убежать или спрятаться от готовящегося откровения.

– Эмоциональный прорыв? У меня не назревает никаких эмоциональных прорывов. – Я сама слышу, что мой голос звучит звонче обычного. – Просто я помню о своих обязанностях и, как ответственный человек, не могу забить на работу.

– Ладно, как скажешь. А вот у меня как раз грянул прорыв. – Он пытается взять меня за руку, и наши пальцы слегка задевают друг друга, а потом я хватаю свое пальто. – Я не буду говорить за тебя. Я скажу о себе. У меня к тебе… чувства.

– Какие чувства? – Я надеваю пальто, пытаясь просунуть руки в мокрые, перекрученные рукава. – Не надо. Пожалуйста. Я не могу…

– Можешь. Ты вполне в состоянии потерпеть, когда человек говорит тебе о своих чувствах.

– Я не уверена, что ты сам понимаешь, о чем говоришь.

– Но ты не знаешь наверняка. И вместо того чтобы выяснить, что и как, тебе проще убежать и закрыться, а потом выйти замуж за парня, который не будет тебе изменять, но который тебя не любит по-настоящему. Потому что это безопасно, а тебе можно спокойно и дальше не верить в любовь.

– Я верю в любовь!

– Тогда послушай меня, Фронси. Потому что я собираюсь сказать все как есть. Я могу тебя полюбить. Я могу запросто в тебя влюбиться – прямо здесь и сейчас. И тогда уже ничто не будет прежним для нас обоих.

Мне трудно смотреть ему в глаза, я просто не выдержу его пристальный взгляд. Поэтому я уставилась на свои мокрые сапоги и на натекшую с них лужицу на полу.

– Может быть… лучше не надо? – прошу я.

Пару секунд он молчит.

– Может быть, и не надо. Хотя, наверное, надо. Потому что те чувства, о которых я говорю, они уже появились. И они настоящие. На самом деле я собираюсь сказать тебе одну вещь, о которой ты, может быть, не задумывалась. Скорее всего, этому твоему Джону-Бою Уолтону тоже не нужна женщина, которая не любит его всей душой. Может, он думает, что у вас все нормально, но это не так. Все, что он сейчас делает… это не для тебя. И ты сама это знаешь. Все сразу ясно по твоим глазам, по твоему голосу. Это написано у тебя на лице, когда ты о нем говоришь. Знаешь что? В твоем случае я выбираю сторону Тенадж, со всеми ее сообщениями, которые она получает от так называемой Вселенной, или с кем она там держит связь, я не знаю. Думаю, мне бы понравилась твоя мама. И я уверен, она бы со мной согласилась, что, когда тебя тянет к кому-то, а его тянет к тебе, это значит, что в обоих горит искра. Я не верю в случайности. Но верю в любовь с первого взгляда и еще в то, что любовь – это особенный способ видения мира. И что от нее никто не застрахован, потому что она просто приходит и забирает тебя целиком. Если в тебе есть хоть какая-то трещинка, любовь сумеет пробиться внутрь. И я верю, что мы пришли в этот мир для радости. И сегодня, благодаря той молоденькой официантке, мне было явлено откровение: снег – не какая-то прекрасная иллюзия, не метафора холода и даже не красивый фон для зимних видов спорта. Эта хрень – просто замерзшая вода.

Я разглядываю свои руки, потому что боюсь посмотреть на Адама.

– Нет, – шепчу я, – ты, конечно, меня извини, но все не так, как тебе показалось. Ты меня совершенно не знаешь. И мы коллеги. И у нас заканчивается внезапный выходной, и опять наступают суровые будни.

Он смотрит на меня так долго и пристально, что мне становится неловко.

– Ладно, – он и надевает пальто, – давай вернемся в отель, ты зарядишь телефон и примешь кару, которую ожидаешь от Дарлы Чепмен. На сегодняшний день все лимиты веселья исчерпаны. Может быть, и на всю жизнь.

Он выходит из бара и идет прочь – очень медленно, я могла бы запросто его догнать.

Но я иду отдельно от него.