После того как я вернулась домой из Вудстока, я еще долго злилась. Я смирилась с будущим, с тем, что всю жизнь придется прожить на ферме. Папа вроде как даже раскаивался. Когда мы с Мэгги приехали домой, я ожидала, что он будет кричать, рвать и метать. Но он встретил меня совершенно спокойно. Даже обнял меня, хотя это было странное объятие. Если вам нужен пример, как обнять человека, не обнимая по-настоящему, то это был бы Роберт Линнель, обнимающий свою дочь Фронси.

Он сказал, что рад моему возвращению. Сказал, что его занесло, и теперь он сожалеет, что повел себя так сурово. Сказал, что я могу пойти на выпускной и на вручение школьных аттестатов. Он не излучал море отцовской любви, но смотрел на меня даже с некоторым уважением. Я знала, кто приложил к этому руку, и действительно была благодарна Мэгги. Я тоже устала от вечной борьбы и была зла на маму.

Мне поручили произнести прощальную речь на вручении аттестатов. Я отказалась от идеи из серии «за нами будущее», которую одобрила школьная администрация, и вместо этого стала рассказывать, что мы не должны никому позволять топтать наши мечты. Кажется, я говорила: «Не оставайтесь в маленьком городке, если хотите добиться большого успеха, и не соглашайтесь на жизнь, которую вам пытаются навязать. Не бойтесь идти за своим призванием! Не бойтесь бороться за свою мечту! Живите для себя, потому что любая традиция – это просто еще один способ сказать: „Знай свое место!“ Но мы сами должны выбирать свое место. Так что не бойтесь дерзать и стремиться к чему-то большему». Я хорошо помню последние слова: «Я скажу вам одну вещь. Я отучусь два года в нашем муниципальном колледже, а потом сразу уеду в Нью-Йорк! Если хотите, можете навестить меня там!»

Мои одноклассники, все семьдесят четыре человека, хлопали мне стоя. Не обошлось и без недовольного свиста. Однако свистели в основном пьяные зрители, у которых не было никакого стремления уехать из Нью-Гемпшира. Им хотелось только бухать, гонять на своих машинах и почаще трахаться.

На банкете после вручения аттестатов, папа, сидевший напротив меня, произнес такой тост:

– За моего сына, которому знакомы понятия компромисса и долга, и за мою дочь, которая не успокоится, пока не устроит дебош.

Я посмотрела ему прямо в глаза, подняла свой бокал и сказала:

– Спасибо! Это самый приятный из всех комплиментов, которые ты мог придумать. Если я не ошибаюсь, то как раз в моем возрасте, после школьного выпускного, ты тоже затеял знатный дебош, даже два. Их назвали Фронси и Хендрикс.

Папа заерзал на стуле, Хендрикс закрыл лицо ладонью. Я украдкой взглянула на Мэгги, которая поджала губы. Только Банни смотрела прямо на меня, и ее лицо оставалось непроницаемым.

Теперь я считалась опасной и непредсказуемой силой, и мне даже нравилась эта роль. Я гордилась своим бунтарством и сознательно превращала себя в человека, которого ничто не удержит и не остановит. В отличие от Мэгги, в отличие от Хендрикса, в отличие от отца – покорных овечек, с моей точки зрения. Даже папа – после своего недолгого подросткового бунта – превратился в раба обстоятельств и стал делать то, чего от него ожидали пресловутые окружающие. Все они жили так, как велел долг. Вместо того чтобы встать у руля своей жизни, они крепко спали прямо за штурвалом.

В то лето я работала на нашей фермерской торговой точке, продавала подсолнухи, кукурузу и ловцов снов, а по вечерам гуляла с подругами. Я почти не вспоминала о Тенадж. Убрала подальше все камни, которые для нее собирала, и письма, которые ей писала. Я перестала одеваться, как она, и даже сняла со стены плакат с фестивалем «Вудсток», который повесила много лет назад, просто чтобы позлить отца.

Домашние старались лишний раз не трогать меня. Я накупила блокнотов и постоянно писала, когда не занималась чем-то другим. Как я теперь понимаю, это был показной жест: я писала за завтраком за столом, во время затишья на фермерской торговой точке, в гостиной по вечерам. (Папа любил, чтобы под конец дня вся семья собиралась в гостиной.) Я доставала блокнот и ручку и сидела в демонстративной задумчивости, глядя вдаль, а потом принималась яростно писать, как будто ко мне пришла муза и от нее было не отмахнуться.

Сейчас, спустя много лет, мне неловко за мое тогдашнее поведение. Я была самоуверенной и упрямой. Совершенно несносной.

А потом все изменилось. Я пришла в «сарайчик» к Банни, в единственное место на свете, где можно было ослабить бдительность и изображать из себя восьмое чудо света. Я хорошо помню, как это было. Я лежала на своем любимом диванчике у окна, а Банни опять что-то гладила. Боже мой, эта женщина любила гладить. Она утюжила наволочки, нижнее белье и даже кухонные полотенца. Она говорила, что в размеренных движениях утюга и в запахе чистой, свежевыглаженной ткани есть что-то уютное и безопасное. Что-то, что создает ощущение контроля над собственной жизнью.

– Многое в жизни нам неподвластно. Столько проблем и ошибок. Но когда я берусь за утюг, я как бы разглаживаю все плохое, неприятное, – сказала она мне однажды. – Мы контролируем только то, что можем.

В тот день я ей объясняла, как важно записывать свои мысли, пока они не ускользнули. С моей точки зрения, проблемы решаются не посредством разглаживания мятой ткани – хотя если ей нравится гладить, то это здорово. Но настоящие решения приходят только тогда, когда человек их записывает.

– Я сама все записываю, – с гордостью сообщила я бабушке. – Документирую свою жизнь для будущей книги.

Она издала странный звук, который я приняла за поощрение.

– У меня были провалы и неудачи, – продолжала я. – И когда мне не разрешили поехать в Нью-Йорк, это стало огромным разочарованием, но я не собираюсь приукрашивать действительность. Я пишу все как есть, потому что мне кажется, что таким образом я могу лучше понять себя. И узнать свои сильные стороны.

– Фронси, – сказала она.

– Я знаю, – кивнула я и продолжила говорить.

Мол, очень трудно быть белой вороной в семье, где тебя никто не понимает. А ведь у меня не такие большие запросы. Я просто хочу быть свободной. Я была влюблена в собственные слова. Я сказала, что очень жалею, что не стала участвовать в постановках школьного театра, потому что только сейчас поняла, что участие в спектаклях дает человеку ощущение причастности к чужой истории, когда ты вживаешься в роль и как бы становишься кем-то другим.

– Я хочу жить в своих персонажах, – сказала я.

Мне понравилась эта фраза, и я достала блокнот, чтобы ее записать.

– Фронси.

Я почувствовала удар чуть ли не раньше, чем утюг грохнулся на пол. Банни облокотилась на гладильную доску, положив голову на руки, и сама шаткая доска, казалось, вот-вот упадет. Я вскочила, выдернула из розетки шнур утюга и обняла бабушку.

Она была такой худенькой, такой хрупкой. Когда она так изменилась? Банни всегда была крепкой и ладной, а теперь стала похожа на тряпичную куклу, потерявшую половину своей набивки. Ее лицо стало белым как мел. Я подвела ее к диванчику у окна, усадила и встала перед ней на колени. Она сидела, легонько покачиваясь, и смотрела на меня широко распахнутыми, испуганными глазами.

Мое сердце бешено колотилось, громыхало в груди, словно топот лошадей. Я поддерживала ее голову. Мне хотелось дать ей воды, вызвать скорую помощь, умолять ее не умирать: ни здесь, ни сейчас, вообще никогда, и уж точно не у меня на глазах. Но я не решалась ее отпустить, потому что боялась, что она упадет. Я положила ее голову себе на плечо. Я вдыхала ее запах: лавандово-розовый аромат пудры для тела (у нее в спальне стояла огромная коробка с этой душистой пудрой; бабушка называла ее реликвией прошлой счастливой жизни, когда был жив ее муж и каждое утро тщательно пудрилась после душа). От нее пахло лавандой и розами, стиркой, глажкой и кексами, которые она испекла рано утром, потому что знала, что сегодня я к ней приду.

Я не знала, что делать. Я просто держала ее в объятиях и слушала, как восстанавливается ее сбившееся дыхание, и молилась, чтобы с ней все было хорошо.

Через пару минут она отстранилась. Ее лицо блестело от пота. Она сказала, что это был приступ. Просто приступ дурноты. С ней такое бывает. Просто раньше при этом никто не присутствовал. Все проходит само через пару минут. Ничего страшного. Не о чем волноваться.

Она хотела продолжить глажку, вернуть контроль, но я сказала «не надо». Я сказала, что сейчас мы пойдем в гостиную и сядем там на диван. К тому же утюг упал на пол и, наверное, сильно ударился. Пусть пока отдохнет.

Бабушка рассмеялась над этими словами. Утюг ударился? Это же надо такое придумать! Но, к моему удивлению, спорить она не стала и без возражений пошла в гостиную. Мы уселись на диван и взялись за руки. Ее руки были сухими и сморщенными, но все равно очень сильными. Я молча смотрела на них: на возрастные пигментные пятна, на выступающие набухшие вены, на коротко подстриженные, идеально чистые ногти, на кольцо, когда-то подаренное ей матерью. Это кольцо Банни носила не снимая и всегда говорила, что когда-нибудь оно будет моим.

Заметив, что я смотрю на кольцо, она сняла его с пальца.

– Вот, держи, – сказала она. – Теперь оно твое. Я собиралась подарить его тебе на окончание школы. Мне и самой его подарили на окончание школы – где-то двести лет назад, я бы сказала. – Она улыбнулась. – Но… забыла. Так что бери сейчас.

Я немного замялась. Мне почему-то казалось неправильным забирать что-то у бабушки. Тем более такую памятную вещь.

Но все же сказала «спасибо» и надела кольцо на палец. Тонкое золотое кольцо с большим синим камнем. Оно мне всегда нравилось на бабушкиной руке, и теперь, на моей собственной руке, оно мне понравилось еще больше.

Но мне не нравилось чувство вины, поселившееся внутри.

– Я не хочу забирать у тебя это кольцо…

– Оно твое, – устало проговорила она. – Оно всегда дожидалось тебя. Я не отдала его тебе на выпускном вечере, потому что… Как ты помнишь, обстановка была напряженной. – Она замолчала и сделала глубокий вдох. – В тот вечер на праздник пришла одна очень упрямая и своевольная девушка.

Тут я расплакалась.

Банни не стала меня утешать. Она просто сидела рядом со мной, а потом накрыла мою руку ладонью, словно заглянула мне прямо в сердце и увидела все мое горе и всю вину, накопившиеся за последнее время. Увидела все, к чему я еще не нашла прямой путь в своем писательском творчестве.

– Фронси, – прошептала она. – Мне кажется, я понимаю, что ты чувствуешь. Как тебе здесь тяжело. И как тебя тянет из нашего мира в другой. Но знаешь, милая, я попрошу тебя не забывать, что мы тоже старались и сделали все, что могли. Даже Роберт старался как мог. Может быть, у него не всегда получалось, он уж точно не идеальный… ну так никто из нас не идеален. Даже ты сама. Ты можешь уйти от нас, если захочешь, но постарайся уйти по-доброму. В нашей жизни есть своя красота и цельность, которую ты, возможно, не видишь сейчас. Но для того чтобы уйти, вовсе не нужно сжигать все мосты. Постарайся не ранить чувства отца… или Мэгги. Или мои.

Я сжала ее руку.

Она прошептала:

– Просто займи свое место в мире со всей благодарностью и великодушием, на какие способна, и постарайся увидеть в нас лучшее.

После этого все изменилось. Не сразу, а постепенно. Я успокоилась и перестала пытаться доказать всем вокруг, кто я такая. Я работала на ферме, помогала Мэгги готовить, проводила много времени с Банни, слушая ее рассказы. Я впервые увидела, что она разочаровалась во мне, и меня это отрезвило. И как бы очистило – будто что-то плохое во мне теперь было выжжено.

Осенью я поступила в наш муниципальный колледж на заочное отделение. Из предметов я выбрала писательское мастерство, историю западной цивилизации, общую историю, химию и французский язык. И еще драматургию и психологию. Меня увлекало буквально все.

На ферме все оставалось по-прежнему. Вечно на грани какого-то бедствия из-за погоды, нашествия насекомых-вредителей или усталости почвы. Хендрикс работал на ферме наравне с папой и посещал курсы бухгалтерского учета и управления бизнесом, готовясь к тому дню, когда он унаследует весь этот бардак. Папа все время ходил недовольный, на его лице застыло выражение раздражения, досады, но я старалась быть к нему доброй. Мой бедный папа, возможно, все еще влюбленный в женщину, с которой ему никогда не быть вместе, и привязанный к этой земле, изо дня в день грозившей ему разорением. Его уже не спасешь, но я больше его не боялась и не испытывала к нему ненависти – только жалела. Тогда я еще не понимала, что жалость тоже бывает несправедливо жестокой и разрушительной.

В конце моего первого курса в колледже я получила письмо от Тенадж. Она написала, что ушла от Джесси. Она надеялась, что у меня все хорошо. Они с Хлоей переехали в дом, где у них много интересных соседей. Она написала, что ее изначальная точка зрения была правильной: брак действительно вреден для женщин. Но она ни о чем не жалеет. В конце концов, после этого союза у нее осталась галерея и дочь.

Ее сладенькая, обожаемая малышка.

Поначалу во мне всколыхнулась прежняя злость пополам с горьким разочарованием, и я не хотела ей отвечать. Но потом вспомнила слова Банни, что к людям следует относиться по-доброму. Люди несовершенны, они многого не понимают, но ведь и я сама такая же, и мы просто делаем все, что можем.

Я написала Тенадж небольшую ответную записку.

«Мне очень жаль, что твоя жизнь изменилась и твой новый брак не сложился. Но я знаю, что ты непременно найдешь свой путь. Как всегда».

Вот и все.

Она мне не ответила, и не успела я оглянуться, как между учебой, помощью Мэгги и Банни, прогулками по выходным с Джадом, Хендриксом и Ариэль завершился мой второй год обучения в муниципальном колледже.

В том мае в нашей семье произошло два важных события. Хендрикс женился на Ариэль. Свадебная церемония проходила на ферме, прямо в амбаре, где тюки сена были украшены серпантином из гофрированной бумаги, а на арендованных складных столах горели свечи. После торжественной части были танцы с участием почти всех жителей городка, и я отлично провела время, поочередно отплясывая со всеми бывшими одноклассниками.

Мне действительно было весело, но мелькали ли у меня мысли, чтобы остаться в Нью-Гемпшире навсегда? Не завидовала ли я счастью Хендрикса и Ариэль? Вовсе нет. Джад танцевал медленный танец с Карлой Кристенсен, в которую был безнадежно влюблен с десятого класса, с тех пор как у нее вдруг появилась огромная грудь и открылась способность собирать школьную команду чирлидерш в высокую пирамиду. Он подмигнул мне издалека и поднял большой палец. У них с Карлой явно что-то намечалось. Я подмигнула ему в ответ.

Через неделю я получила диплом об окончании двухгодичного курса в колледже, а в конце лета собрала вещи и переехала в Нью-Йорк, чтобы учиться в Нью-Йоркском университете и стать настоящим писателем.

Банни оформила мне чек на оплату первого года обучения. Вручая мне квиток, Банни сказала, что она в меня верит. Она знает, что я писатель. Я читала ей свои рассказы, а она внимательно слушала и предлагала поправки, всегда очень мягко и деликатно.

Она говорила, что и сама тоже когда-то мечтала стать писателем.

Может быть, я отучусь в университете за нас обеих. И возможно, когда-нибудь приглашу ее к себе в Нью-Йорк, и мы пройдемся по Пятой авеню, полюбуемся на витрину «Тиффани», поднимемся на Эмпайр-стейт-билдинг и съедим гамбургер в «Белом замке». Она о них слышала и очень хотела попробовать.

– Живи своей жизнью, – сказала она. – За нас обеих.