Литературные чтения в книжном начинаются не с катастрофы. Они начинаются с чуда – или, если не с чуда, то хотя бы с хорошего знака, дающего повод для оптимизма.

Когда я захожу за Габорой, она уже одета и готова к выходу. Вот она, во всей красе, открывает мне дверь. Ее белокурый парик аккуратно причесан и залачен. На ней костюм «дамы-писателя и истинной леди». Ярко-красная юбка-карандаш и белая блузка с брошью у ворота в виде маленькой мышки. Она всегда так одевается на встречи с читателями. Дети любят мышей, утверждает она, что доказано годами успеха книжек о Питере и Эленор, которые всегда путешествуют во времени со своим питомцем, мышонком Ланкастером.

Но у меня замирает сердце, когда я вижу, как она шатается на ходу и хватается за руку Адама по пути к лифтам. Ее глаза немного остекленели, и, присмотревшись, я вижу, что ее помада лежит не так ровно, как хотелось бы.

Однако Адам ведет себя профессионально. На нем брюки цвета хаки, голубая рубашка и спортивный пиджак. Его неукротимые волосы, великолепные и непокорные, вьются и рассыпаются по плечам. Мне приходится отводить взгляд, чтобы невольно не пялиться на него.

Мы выходим из лифта. Свет в холле мигает. На улице, кажется, поднялся сильный ветер. Швейцар, крупный чернокожий мужчина с широкой улыбкой, подзывает нас к двери и сообщает, что наше такси уже ждет.

– Вы там осторожнее, – говорит он. – А то, похоже, грядет.

– Что грядет? – спрашивает Габора, но мы уже вышли на улицу и стоим под навесом у входа. Подъезжает желтое такси. Водитель выходит и бежит к нам, сгибаясь под порывами ветра и придерживая фуражку на голове. Декоративные пальмы в горшках гнутся так, словно пытаются прикоснуться к асфальту.

– Вы в книжный магазин «Магнолия»? – спрашивает таксист, и ветер уносит прочь половину его слов. Он помогает Габоре дойти до машины. Я усаживаю ее на заднее сиденье, закрываю дверь, обхожу машину и занимаю место посередине. Адам забирается к такси последним и говорит:

– Да, сэр. В «Магнолию».

– Я не ожидала, что будет буря, – хмурится Габора. – Читатели не приходят с детьми на встречу в плохую погоду. – Наклонившись вперед, она начинает рассказывать таксисту, что она авторесса – мне так и не удалось ее уговорить не использовать это слово – и приехала сюда, чтобы встретиться со своими юными поклонниками из южных штатов. – У вас есть дети, молодой человек?

Он отвечает, что есть: два сына и дочка.

– В таком случае я подпишу для вас книгу. У меня есть с собой запасная.

– Спасибо, мэм, мне будет очень приятно, – говорит он с сильным южным акцентом. – И не волнуйтесь о буре. Вот летние бури и вправду опасны, а осенние – это обычное дело. Вы сами из Нью-Йорка?

– Да, – отвечает Адам.

– Ну что же, добро пожаловать в Чарлстон. Надеюсь, что наше южное гостеприимство вас не подведет.

– Я на это рассчитываю, – отмахивается Габора. Она не без труда достает из сумки книгу. Я придерживаю ее, Габора что-то пишет на титульной странице. Вернее, пытается написать. В темноте, в движущейся машине это очень непросто.

– Вот и приехали! – говорит таксист. – Позвольте, я помогу вам выйти.

Он останавливается перед маленьким книжным магазинчиком на усыпанной палыми листьями улице. В витрине мерцают гирлянды. Вывеска «МАГНОЛИЯ: КНИГИ» качается на ветру, чуть не срываясь с кованого крюка.

В магазинчик заходят люди. Они идут, согнувшись под ветром.

– Мои поклонники! – с умилением произносит Габора. – Как приятно, что люди находят время прийти на встречу со старенькой авторессой.

Но у меня плохое предчувствие. Присмотревшись получше, я вижу в руках у некоторых посетителей таблички с надписью: «НЕТ РАСИЗМУ!»

Слава богу, Габора их не замечает, и, как только мы выходим из машины, директор книжного магазина, молодая женщина по имени Синди Рейнольдс, бросается к нам с распростертыми объятиями. Очень душевная, милая женщина. Она так рада видеть Габору, щебеча, что восхищается ею с самого раннего детства (которое, похоже, закончилось где-то полгода назад). Она быстро заводит нас внутрь и провожает в заднюю комнату, заставленную коробками с книгами. Здесь также имеется маленький письменный стол и потертый диван с вельветовой обивкой. Нас уже ждет чайник с чаем и стопка книг, которые Габора должна подписать.

– В детстве мне казалось, что Питер и Эленор – мои лучшие друзья! – делится Синди.

Я наблюдаю за Габорой. Она улыбается и щурится, словно ей трудно сосредоточиться. Она позволяет себя обнять и обиходить. С нее снимают пальто, вешают его на вешалку. Адам бросает на меня взгляд из разряда «о нет». Габора садится на мягкий диван и начинает подписывать книги. Она крепко держит ручку, но парочка ее автографов выглядит так, будто в них больше петель, чем содержится в буквах фамилии Пирс-Антон. Около тридцати лишних.

Я наблюдаю, как она тайком лезет в сумку, достает свою фляжку и делает большой глоток. Адам ловит мой взгляд и закатывает глаза.

У меня звонит телефон. Я отхожу в уголок, подальше от всех. Это Джад. Он говорит, что по радио объявили, что на Южную Каролину надвигается снежная буря.

– Может, тебе стоит вылететь прямо сейчас, пока не отменили все рейсы, – предлагает он. – Я серьезно.

– Я бы с радостью, но у меня тут работа. Что, действительно снежная буря?

– Да! – говорит он. – Ветер ураганной силы. Дождь, снег и град. Полный набор. Нет, правда. Скажи начальству, что ты категорически против снежных бурь и ураганов. Это твоя принципиальная позиция. Они неестественны.

Я вижу, что Габора опять лезет в сумку за фляжкой.

– Мне надо идти, – говорю я Джаду. – У нас уже начинаются чтения. Пожелай мне удачи.

– Я тебе пожелаю теплые сапоги на меху, – хмыкает он. – И антиобледенитель для самолета при вылете.

– У меня есть теплые сапоги. – Я еле сдерживаю раздражение. – После мероприятия я собираюсь в Нью-Гемпшир, если ты не забыл.

– Здесь они не нужны. Тут тепло. Мир перевернулся с ног на голову.

Он отключается. Никаких нежных прощаний, никаких «Я тебя люблю», никаких «Я ужасно соскучился, и мое сердце колотится в предвкушении скорой встречи». Потому что: с чего бы вдруг? Мы лучшие друзья, которые неожиданно собрались пожениться, и мне надо все время об этом помнить. Вбить в свою тупую, брюзгливую голову.

Адам смотрит на меня.

– Уже пора начинать, – шепчет он. – Я, кстати, прошелся по магазину, оценил обстановку. Похоже, там неспокойно.

– Неспокойно в том смысле, что людям не терпится встретиться с любимой писательницей?

– Скорее, в том смысле, людям не терпится ей объяснить, что она откровенная расистка и что подобный подход не останется безнаказанным.

– О боже.

– Я бы сказал, публика точит метафорические ножи. Я вот думаю… а можно сделать что-нибудь, чтобы она сегодня не выступала?

– Ты шутишь? Она должна выступить. Да она и сама не согласится все отменить.

– Конечно, – кивает он. – Ладно, будем стоять на страже.

Мы помогаем Габоре подняться с дивана.

– Но я еще не закончила подписывать книги, – возражает она. – Мои поклонники захотят получить книгу с автографом.

– Вы их подпишите позже, – говорит Адам, подмигнув мне.

У меня внутри что-то трепещет.

Торговый зал весь гудит. Все двадцать пять складных стульев уже заняты. Компания сердитых с виду молодых людей топчется у книжных полок. В руках они держат таблички. Я вижу несколько милых бабулек в длинных юбках и кардиганах, как у бабушки Питера и Эленор в книге под номером 37 о суфражистках. Бабушки держат сумочки на коленях и явно нервничают, а их маленькие внучки с волосами, собранными в два смешных хвостика (как у Эленор), вытягивают шеи, чтобы скорее увидеть Габору Пирс-Антон.

Кусая губы, я наблюдаю, как Синди Рейнольдс выводит Габору на возвышение вроде маленькой сцены. Она взволнованно произносит теплые вступительные слова, но я не слушаю, потому что смотрю то на Габору, то на компанию сердитых молодых людей, которые уже начали беспокойно переминаться с ноги на ногу. Девушка что-то печатает на смартфоне, а стоящий рядом с ней парень в серой толстовке, выцветших джинсах и темно-синей вязаной шапке похлопывает себя по бедру.

– Спасибо, что вы пришли, – говорит Габора чуть заплетающимся языком. – Вы все очень милые. – В наступившей тишине она открывает свою книжку и начинает читать с первой страницы.

На нее никто не обращает внимания. Люди шепчутся, склонившись друг к другу, и то и дело поглядывают на парня в синей шапке. Он как бы в сомнениях, собирается что-то сказать, но молчит. Девушка рядом с ним качает головой:

– Не надо, Мича.

И тут он кричит:

– Прекрати, Люси! Я тебя предупреждаю!

Габора откашливается, откладывает книгу и смотрит в зал с вежливой вопросительной улыбкой, от которой у меня сжимается сердце.

– Мне восемьдесят пять лет, – говорит она, – и я не могу… не могу говорить громко, чтобы перекричать всех собравшихся. Если вам неинтересно слушать мою историю о Питере и Эленор, может быть, вы пойдете… пойдете… в другую часть магазина.

– Ваша книга – грубое искажение истории коренных американцев, – выступает парень по имени Мича. – Вряд ли кому-то захочется слушать этот расистский бред.

Габора резко поворачивается в его сторону, и я вижу, как она пытается сфокусировать взгляд. Проходит секунда, другая…

– Молодой человек, как вам не стыдно? Это книга для детей.

– Вот именно, что для детей, – встревает какая-то девушка из сердитой компании. – Это неправильно – насаждать в детские умы ложные представления о коренном населении нашей страны.

Габора глядит на нее, потрясенно моргая.

– В вашей книге – все ложь, полная чушь про индейцев и переселенцев, – это уже другой парень из той же компании. – И вы продвигаете идею, что англичане имели право на эту землю, имели право просто прийти и разграбить…

Синди Рейнольдс громко произносит:

– Я прошу всех собравшихся вести себя вежливо и корректно.

И тут, как по команде, начинается полный хаос. Люди что-то кричат, заглушая друг друга. Несколько человек встают с мест. Один мужчина кричит протестующим, чтобы они успокоились и замолчали. Сейчас не время и не место для подобных манифестаций. Ему отвечают:

– А когда будет время и место? Вы заметили, что их никогда не бывает? Вот при таком-то всеобщем потворстве это дерьмо и закрепляется в умах!

Мы с Адамом стояли за спиной у сидящих, но, переглянувшись, без единого слова направляемся к сцене. Габора нас видит и поднимает руку: мол, стойте, я сама справлюсь.

Она улыбается зрителям мило и добродушно.

– Послушайте. Не беспокойтесь. Эта книга – просто вымысел. Она совсем не о том, что случилось на самом деле! Все в порядке! Я знаю, что по-настоящему все было иначе. Но так устроена художественная литература.

– Неужели вы не понимаете, что это не оправдание? – кричит женщина в черном платье. – Такую книгу вообще не стоило выпускать в свет!

Габора щурится, глядя в зал, и на мгновение мне кажется, что она сейчас заплачет. Но потом до нее доходит, что она оказалась на вражеской территории и пора вступать в бой. Я вижу, как она сглатывает слюну и смотрит в потолок, собираясь с мыслями. Все-таки она крепкая старушка. Она привыкла к тому, что ее обожают, но в ней есть и стальной стержень. В чем я убедилась уже не раз.

– Прошу прощения, но я написала… сколько там… семьдесят семь детских книг, и мне приходят письма со всего мира, люди благодарят меня за то, что я учу детей… доброму и хорошему… и я никому не позволю говорить, что я не должна издавать свои книги! Я написала книгу о том, как Питер и Эленор отправились посмотреть на динозавров… во времена… э-э-э… динозавров, и никто не кричал, что я написала неправду о динозаврах!

– Вот вам и нужно вернуться к своим динозаврам, – кричит ей Мича. – Пишите о том, о чем знаете не понаслышке.

Все начинают кричать еще громче, и я готовлюсь к решительным действиям, правда, плохо себе представляю, что надо делать, и тут Адам шепчет мне на ухо:

– Ладно, пора прекращать балаган.

Он идет к сцене, поднимает руку, призывая к тишине, и говорит, что встреча закончена и миссис Пирс-Антон будет рада подписать книги для всех желающих.

– Книга – отличный подарок на любой праздник, – добавляет он.

Я ни разу не видела его таким собранным и решительным. Он наведет здесь порядок. И никто даже не заподозрит, что этот человек играет с фигурками гномов.

– Эй, а ты кто такой, чтобы тут распоряжаться? Пусть читает! Я хочу послушать, почему она думает, что поселенцы были такими чертовски умными. – Мича пробирается сквозь толпу, набирая скорость. Я понимаю, что он действительно разъярен и, скорее всего, пьян и что секунд через десять он доберется до сцены, где сидит Габора. – Слушай сюда, старушенция! – повышает он голос. – Давай расскажи нам еще раз, какие умные дети у поселенцев! – Его глаза горят яростью, губы кривятся. Я потихонечку пячусь подальше от сцены, мое сердце колотится как сумасшедшее.

– Пожалуйста, не выражайтесь, – требует Синди Рейнольдс, нервно сжимая цепочку у себя на шее.

– Вам придется уйти, сэр, – говорит Адам, закрывая собой Габору. – Миссис Пирс-Антон не будет сегодня читать.

Но Мича продолжает ломиться вперед. Адам быстро подходит к нему и проводит какой-то прием из боевых искусств, вроде кругового движения руками из «Парня-каратиста», как мне кажется со стороны. Мича резко заносит кулак для удара – я с трудом сдерживаюсь, чтобы не закричать, – но Адам спокойно перехватывает его руку и заламывает за спину. Я стою, затаив дыхание. Синди Рейнольдс и какой-то мужчина из читателей берут Габору под руки и уводят в заднюю комнату. Тут наконец появляется охранник и выталкивает Мичу на улицу.

Все остальные как будто застыли в потрясенном молчании.

Адам улыбается, поправляя галстук.

– Если вам хочется получить книгу с автографом, обращайтесь, пожалуйста, к представителю магазина. – Он указывает на Синди Рейнольдс, которая уже вернулась на сцену. – Большое спасибо, что вы пришли к нам сегодня. Спокойной ночи. Берегите себя, особенно в такую погоду.

Он поднимает опрокинутый стул, упавший во время его потасовки с Мичей, ставит его на место и идет в заднюю комнату. Человека три или четыре – в основном бабушки в длинных юбках – подходят к Синди, чтобы приобрести книгу. Остальные недовольно ворчат, но направляются к выходу, не создавая лишних проблем. Я тоже иду в заднюю комнату, где Адам уже сидит на корточках рядом с Габорой, которая полулежит на диване и обмахивается рукой.

– Почему вы не дали мне дочитать? – спрашивает она плаксивым голосом.

– Вам ни к чему эти лишние переживания, – отвечает Адам. – Давайте вернемся в отель.

– Обычно я всегда читаю детям, – говорит она. – Мне это нравится. Тем более моя публика ждет.

– Да, – качаю я головой. – Но это обычно, а сегодня все было не так. Но у вас все хорошо.

Синди Рейнольдс заходит в комнату и смотрит большими печальными глазами.

– Честное слово, я даже не представляла, что дойдет до такого. Я ни за что не подвергла бы вас опасности, миссис Пирс-Антон. – Она вручает Адаму афишу мероприятия, взятую из витрины. – Вот, возьмите с собой. И печенье, которое я испекла для чаепития. И… это самое малое, что я могу сделать. Мне очень жаль, что все так получилось.

– Все хорошо, милая. Я просто надеюсь, что теперь они понимают, – говорит Габора. – А то есть люди, которые даже не знают, что такое художественный вымысел.

Адам помогает ей подняться с дивана. Она прижимается к его плечу, и он обнимает ее за талию.

Я уже вызываю такси.

На улице сильный ветер. Деревянный рекламный щит с объявлением о встрече с Габорой несется по тротуару. Адам бросается за ним вдогонку, поднимает и возвращает в магазин. Я усаживаю Габору в машину. К счастью, протестующих нигде не видно.

Мы едем в отель. Габора смотрит в окно на гнущиеся под ветром тонкие пальмы, а потом – к моему изумлению – засыпает. Она действительно спит, даже тихонько похрапывает, прислонившись к плечу Адама. Он смотрит на меня поверх ее головы, широко раскрывает глаза и шепчет:

– Даже не верится, что мы напечатали эту книгу.

– Мне тоже не верится.

Мы вдвоем помогаем Габоре выбраться из машины и провожаем ее до номера. Адам остается в гостиной, а я иду следом за ней в спальню. Надо помочь ей раздеться. Она молча стоит, позволяя мне снять с нее все: красную юбку, белую блузку и жакет с брошкой в виде маленькой мышки. Вид у Габоры усталый. Кожа у нее розоватая, дряблая, местами обвисшая, губчатая, как поролон для диванных подушек. Ее тело много трудилось, рожало детей и проделало огромную многолетнюю работу. Я смотрю на Габору и вспоминаю, как я ухаживала за Банни, которая никогда не стеснялась своего обнаженного тела, не считая, что его надо прятать. У меня щиплет глаза, когда я помогаю ей надеть длинную белую ночную рубашку. Мне сейчас хочется быть рядом с Банни, а не вот это вот все.

– Ладно. Наверное, я вас оставлю. – Я расправляю на Габоре ночную рубашку. В ней она похожа на снежную королеву. – Ваши туалетные принадлежности лежат на тумбочке в ванной. Вам еще что-нибудь нужно? Могу принести вам стакан воды…

– Нет, милая, не уходи, – просит она. – Пожалуйста… Мне нужна помощь.

И я остаюсь, водружаю ее парик на специальную подставку, беру щетку и расчесываю ее короткие седые кудряшки. Выжимаю пасту на зубную щетку. Габору немного шатает, пока она чистит зубы, и я боюсь, что мне придется помогать еще и с этим. Но нет, слава богу, она справляется самостоятельно. Теперь ей надо снять накладные ресницы и смыть с глаз макияж. Я переминаюсь с ноги на ногу и заставляю себя улыбаться. На самом деле меня завораживают все эти… усилия.

– Теперь все? – спрашиваю я, когда накладные ресницы, похожие на жутковатых пауков, отправляются в свой пластиковый контейнер.

– Теперь увлажняющий крем, – отвечает она.

Боже правый, если бы увлажняющий крем был один! Но нет, в косметичке у Габоры миллион крошечных баночек и тюбиков: сыворотки и масла, ночной крем, крем для глаз, крем для шеи, – причем их следует наносить в определенном порядке, таком же сложном, как алгебраическое уравнение с тремя неизвестными. В какой-то момент она шлепает меня по руке, когда я пытаюсь взять масло перед сывороткой.

Но вот, хвала небесам, мы закончили. Я провожаю ее в спальню и укладываю в постель.

– Ну ладно. Спокойной ночи и добрых снов, – говорю я и иду к двери.

Габора визгливо кричит мне вслед:

– Мои таблетки! Мне надо принять снотворное и витамины.

– Да, конечно.

Я вынимаю из чемодана ее таблетки, наливаю воду в стакан и стою рядом, пока она принимает свои лекарства.

– Фронси? Со мной никогда еще не обращались так плохо, – говорит она голосом обиженной маленькой девочки. – Я люблю День благодарения. Я… я думала, людям понравится. Первые переселенцы. Все любят первых переселенцев. Если бы мне дали дочитать до конца, они бы поняли.

– Сейчас вам надо поспать.

Я возвращаюсь в гостиную. Адам сидит на диване и листает какой-то местный журнал о жизни в Чарлстоне.

– С ней все в порядке? – спрашивает он.

– Ага. – Я падаю на диван и хватаюсь за сердце. – Но со мной не в порядке. Я, наверное, уже никогда не оправлюсь от этого потрясения.

– Я знаю, как тебя реанимировать. Если тебя не пугает небольшая пробежка под дождем и ветром, то в двух кварталах отсюда есть клуб. У них там диджей и танцпол, в отличие от бара в отеле, где одни бизнесмены в накрахмаленных рубашках и никакого веселья.

– Ты же видел, какой там ветер. А если мы вдруг останемся без электричества?

Он улыбается, положив руку на спинку дивана.

– И где бы ты предпочла оказаться, если мы вдруг останемся без электричества? В одиночестве в незнакомом гостиничном номере, где придется ползать по полу в полной темноте в поисках упавшей зубной щетки, или в баре, где много свечей и людей? Пойдем. Будет весело. Нам нужно как следует повеселиться после такого чудовищного завершения карьеры.

– Да, – вздыхаю я. – Печальный конец многолетней успешной карьеры.

Он встает и подает мне руку.

– Вообще-то, я говорил о себе. Драки в книжных уж точно не входят в мои должностные обязанности.

Я беру его за руку, и он помогает мне встать. Мне действительно было бы неприятно оказаться совсем одной, в темноте, в незнакомом гостиничном номере.

– Нам надо расслабиться. Может, устроить разбор полетов. Выработать стратегию на два следующих чтения. И конечно, нам надо выпить.

У меня звонит телефон. Я вынимаю его из сумки. Это Джад.

Адам вздыхает.

– Ну давай. Бери трубку. Если хочешь, я могу подождать в коридоре.

Я качаю головой: не надо.

– Привет, Джад, – говорю в трубку. – Как у вас там дела?

Он отвечает, что все отлично. Они с Хендриксом забрали Банни. Мэгги уложила ее спать. Мой папа, Хендрикс и его сыновья засели играть в «Монополию». Я пытаюсь представить отца за такой несерьезной забавой, как игра в «Монополию», и вдруг слышу на заднем плане, как он возмущенно кричит, что отель стоит не на том месте. Я понимаю, что для папы не существует несерьезных занятий. Он играет в настольную игру с той же угрюмой, сердитой сосредоточенностью, с какой относится в жизни в целом.

– Я так понимаю, вы там прекрасно проводите время, – говорю я.

– Ага, прямо как в сериале «Уолтоны», – радостно отвечает Джад. Он говорит так громко, что Адам наверняка его слышит. – В камине горит огонь, женщины на кухне готовят ужин, играет пластинка с Фрэнком Синатрой. И слушай, я теперь принят в семью! Уже официально! Детишки Хендрикса называют меня «дядей Джадом», а твой папа хлопнул меня по спине своим фирменным отцовским ударом – из тех, что грозят на полгода вывести спину из строя, но я понял, что должно произойти, и сумел увернуться и устоять на ногах.

– Умный ход. – Я кусаю губы. – Передавай всем привет.

– Да, конечно. Фронси передает всем привет!

В трубке звучит хор приветствий.

– Они бы сами с тобой поговорили, но у них там отчаянная борьба за покупку железной дороги. А я претендую на роль Джона-Боя Уолтона. Как ты думаешь, я могу быть Джоном-Боем? Или им будет Хендрикс?

– Разумеется, Хендрикс. Ты пока соискатель во втором составе.

– Вот тут ты ошибаешься. Я в первом составе. Мне кажется, твоя семья скорее исключит из актерского состава тебя, чем меня.

На заднем плане идет жаркий спор о железнодорожной компании «Ридинг». Страсти явно кипят, и Джад спешит попрощаться.

Вот тогда-то я и понимаю, что больше всего на свете мне сейчас хочется добежать под дождем до бара и выпить коктейль. Может быть, даже два. Или двадцать.

Лишь бы прогнать этот комок, вставший в горле.

Ливень хлещет наискось ледяными иголками, он давно перестал притворяться обычным дождем, и, когда мы с Адамом добрались до бара, оба жутко замерзли и промокли до нитки. Здесь тепло и уютно и действительно есть настоящий, живой, диджей – что очень приятно. И самое главное, посетители бара даже краем уха не слышали об исторически неверной, расистской книжке, написанной старенькой авторессой. Кажется, этих людей вовсе не беспокоит надвигающийся конец света в виде снежной бури. Или, может быть, они решили, что если уж грядет конец света, то его надо встретить, веселясь и танцуя. Если так, я приветствую такой подход всей душой.

Я прямо чувствую, что начинаю нормально дышать. Адам направляется к кабинке в глубине зала, которая только что освободилась, и мы садимся. Официантка, одетая во все черное, кроме сверкающей диадемы, закрепленной у основания длинного рыжего хвоста, подходит и вытирает стол.

– Ну и ночка, – произносит она с южным акцентом. – Спасибо прогнозу погоды, наш бармен изобрел специальный коктейль «Снежная буря». Хотите попробовать?

– Погодите, – говорю я. – У вас есть специальный коктейль «Снежная буря»?

– А что в этом коктейле? – спрашивает Адам.

Официантка ему улыбается.

– Терновый джин, гранатовый сироп. Кажется, еще лайм. В честь урагана. И колотый лед – это в честь снега. Очень вкусный коктейль. Его все заказывают.

Я соглашаюсь попробовать коктейль.

– Нам, пожалуйста, два, – говорит Адам.

Я наблюдаю, как официантка подходит к стойке и передает наш заказ бармену, смуглому бородатому парню в белой рубашке. Адам пристально смотрит на меня и улыбается.

– Что? – спрашиваю я.

– Ничего. Я просто задумался о Габоре. Надеюсь, она оправится от этого потрясения. Я прямо видел, как она превращается в маленького ребенка. Такого доверчивого и наивного.

– Да, – киваю я. – Но поверь мне на слово, это только сегодня. Она крепкая женщина. Вот увидишь: на следующих двух чтениях она будет палить из всех пушек. Завтра вечером она сама будет кричать на зрителей и отбиваться от них приемами карате.

– О боже. Нам обязательно повторять этот спектакль? Если честно, мне стыдно, что я имею пусть даже и косвенное отношение к этой книге.

– Если честно, мне тоже. В общем, я бы сказала, что сегодняшний вечер спасло только то, что ты смотрел «Пацана-каратиста». – Я изображаю круговое движение руками. – Может быть, это твое призвание. Знаешь что? Напиши на визитной карточке: «Адам Каннингем: менеджер по связям с общественностью и ваш персональный мастер карате». Погоди! Как называется мастер карате? Додзё?

Он смеется:

– Нет, додзё это зал для занятий. А мастер – это сенсей.

– Ясно. Тогда так: «Адам Каннингем: сенсей по связям с общественностью». А внизу шрифтом помельче: «Защита авторов от разъяренной толпы». Или: «Вы оскорбляете – я отбиваюсь».

Он снова смеется, за что я очень ему благодарна. Из всех мужчин на моих сорока четырех свиданиях – а это не свидание, напоминаю я себе, – почти никто не смеялся над моими шутками.

Официантка приносит коктейли. Пугающе красные, но очень интересные. Как раз то, что нужно для сегодняшней ночи: напиток, похожий на кровь.

– Ну вот, – говорю я преувеличенно бодрым голосом. – Давай выпьем за то, что мы пережили первое чтение! Не без потерь, но все-таки пережили.

Мы чокаемся и пьем.

На вкус коктейль сладкий и… красный.

– Но я так и не получила ответа на свой вопрос. – Я ставлю бокал на стол. – Если у них есть специальный коктейль по случаю снежной бури, означает ли это, что сейчас не обычный ветреный вечер в Южной Каролине? Это и вправду… ураган со снегом?

– Все верно.

– В Чарлстоне, в Южной Каролине?

– Тоже верно.

– То есть апокалипсис все-таки грянул? Сначала мятеж в книжной лавке, а теперь снежная буря?

– Да, это могут быть первые признаки.

– Но ты, кажется, даже рад.

– Ну… да. Я всю жизнь готовился к апокалипсису. С раннего детства читал антиутопии. И я владею приемами карате, так что, когда придут зомби… – Он резко бьет рукой по воздуху.

– Да. Ты сумеешь от них убежать или прибьешь на месте. Ты готов. А вот я не уверена, что мои навыки и умения мне пригодятся.

– Ну ты же со мной, – говорит он. – Я тебя защищу.

Он смотрит на меня так, словно пытается запомнить мое лицо. Я почему-то стесняюсь под его пристальным взглядом. Лучше бы он смотрел на что-то другое.

Он тихонько откашливается.

– Я так понимаю, твой жених уже празднует День благодарения с твоей семьей, – говорит Адам. Я молчу. Не дождавшись ответа, он продолжает: – Извини. Было все слышно. К тому же было интересно узнать, что ваша семья – настоящие Уолтоны.

– Ой, да ладно.

– Нет, правда. Это был забавный разговор с женихом. Который хочет быть Джоном-Боем. Хотя, конечно, он им не будет. Каждый знает, что постороннему человеку не стать Джоном-Боем при всем желании. Мне даже хотелось отобрать у тебя телефон и разъяснить ему что и как.

Я делаю глоток коктейля и пристально смотрю на него.

– А ты коллекционируешь гномов… Какие еще у тебя безумные причуды?

Он смеется.

– Ты, случаем, не имеешь в виду мою гномскую деревню?

– Ну да.

– Я бы вас попросил, мисс Линнель, не использовать в одном предложении слова «гномы» и «безумные причуды». Гномы вносят свой вклад в преображение мира. Делают его чуточку лучше. Не знаю, может быть, ты не заметила, но они смотрят в окно, чтобы сразу же обнаружить любую критическую ситуацию и пресечь ее в корне.

– Я заметила, да. – Я тихонько откашливаюсь. – Жаль, что их не было с нами сегодня.

– Гномы не путешествуют, – говорит он совершенно серьезно. – Все это знают.

– Правда? Я вот не знала. Кстати, можно спросить, как ты встал во главе гномской деревни, или это секрет?

Он пристально смотрит на меня.

– Мой первый гном, непрошеный и нежданный, появился в коробке с подарком от сестры на мой день рождения. Это был маленький, скромный, непритязательный гном из тех, которых ставят на полку и благополучно о них забывают. Поначалу я к нему не проникся. Это был странный подарок. Но потом сестра приехала в гости и привезла девочку-гнома, чтобы составить ему компанию. Девочки-гномы, как оказалось, встречаются крайне редко, и сестра считала, что моему гному очень повезло, что у него есть подружка. В общем, визит сестры затянулся, и вместо того, чтобы препираться друг с другом по пустякам, как мы обычно и делаем, мы стали сооружать домик для гномов. Я сделал маленький обеденный стол и кровать, сестра – мягкий диван. И сшила им одеяло. Когда она уехала домой, я купил им ковер и письменный стол. И еще торшер и настенное зеркало в полный рост. А потом начали появляться другие гномы. Им нужны были дома. Диваны, столы и торшеры. Я перенес их на веранду, там больше места. А Громео с Гжульеттой, конечно же, ходят со мной на работу.

– Да. И им нужен трактор.

– Ну да. Но зима уже близко, и скоро гномы залягут в спячку.

– В спячку?!

– Ага. В коробке в шкафу. Будут спать до весны. Может быть, я сейчас задам странный вопрос, но… ты не хочешь потанцевать?

– Я не уверена, что хочу танцевать с человеком, который прячет гномов в коробку и называет это зимней спячкой.

– Им это нравится. Им нужен отдых. Давай потанцуем.

Играет «Билли Джин» Майкла Джексона. Я люблю эту песню. Однажды в детстве мы с Хендриксом танцевали под нее на кухне вместо того, чтобы мыть посуду, а Мэгги смотрела на нас, качая головой, и поторапливала нас с мытьем.

Поднимаясь из-за стола, я понимаю, что специальный коктейль «Снежная буря» уже ударил мне по мозгам. Вернее, не ударил, а нашел у меня в голове уютное местечко и устроился там, словно маленький сонный щеночек.

Адам танцует именно так, как я и ожидала: раскованно, чуть бестолково, словно его суставы держатся на подшипниках. Возможно, он даже использует какие-то движения из «Пацана-каратиста». Его светлые «пляжные» волосы постоянно падают ему на глаза, в какой-то момент он неожиданно берет меня за руку и кружит на месте.

Под конец мелодии я даже слегка запыхалась. С моих губ не сходит улыбка. Я уже очень давно ни с кем не танцевала. Кажется, в последний раз это было на свадьбе Сары и Рассела с Джадом, который танцует мастерски и по-пижонски. Тогда все аж аплодировали.

– И еще, – спрашивает Адам, когда мы возвращаемся к нашему столику, – что, по-твоему, мне с ними делать? Я не могу бросить их замерзать на веранде, а в квартире у меня просто нет места.

– Мы опять говорим о гномах?

– Да, о гномах.

– Знаешь, – говорю я, – ты и вправду какой-то странный. Всем известно, что гномы должны зимовать в теплом климате. Их надо отправить во Флориду. Или в Европу… Может, в Италию?

– Не называй меня странным лишь потому, что у тебя нет сумасшедшей родни, чьими стараниями определилась твоя судьба всю жизнь опекать гномов… Ты из семьи Уолтонов. Уолтоны – основательные, добропорядочные фермеры. Наверняка у них есть и куры, и козы.

– Ты думаешь, у меня нет сумасшедшей родни? Моя мама, чтобы ты знал, держит связь с сущностями, управляющими Вселенной.

Кажется, мои слова произвели на него впечатление.

– Да ладно!

– Моя мама… Она настоящая Королева хаоса. Она называет себя Тенадж. Т-Е-Н-А-Д-Ж, это «Джанет» наоборот, если ты вдруг не понял. Она занимается магией и духовными практиками, что-то вроде гуру и свободной художницы, вольной духом. Она делает украшения из найденных вещей – даров природы, которые подбирает на улице. И создает кучу проблем всем вокруг.

– И несмотря на все это, вы с ней продолжаете тесно общаться?

– Время от времени. Сейчас как раз да. Она уже несколько дней мне звонит, передает сообщения, которые ей для меня посылает… Вселенная.

– Ну было бы очень невежливо не передать сообщение от Вселенной. Но почему Вселенная не может обратиться к тебе напрямую? Зачем нужен посредник?

– У мамы обширные связи.

Подходит официантка. Адам вопросительно осматривает меня:

– Повторим?

Я киваю.

– Нам еще два коктейля, – говорит он официантке.

– Они отличные, да? – улыбается она. – И сильнодействующие, если вы понимаете, что я имею в виду.

Мы оба киваем.

– Сильно и красно действующие, – говорю я.

– Очень красно, – улыбается мне Адам. – Нет, я все же спрошу, иначе умру от любопытства. Что тебе сообщает Вселенная?

– Сложно сказать.

– Почему? Она изъясняется тайными знаками? Иероглифами?

– Нет. По крайней мере, когда моя мама выступает посредницей. Обычно в ее изложении Вселенная кричит во весь голос.

– И что она прокричала в последний раз?

– Ну если тебе действительно интересно, то в последний раз Вселенная передала мне сообщение сразу после того, как я согласилась выйти замуж за Джада. Буквально через час мне позвонила мама – впервые за год – и сказала, что Вселенная говорит мне: «ЧТО БЫ ТЫ НИ ДЕЛАЛА, ТЫ СОВЕРШАЕШЬ БОЛЬШУЮ ОШИБКУ. ОСТАНОВИСЬ».

Он широко раскрывает глаза и трет их кулаками, изображая предельное изумление.

– Ого! Вот так, ни с того ни с сего?

– Видишь, с чем мне приходится иметь дело? – Я отпиваю коктейль. И вправду отличная штука. Мне хочется посмеяться вместе с Адамом. Мир настолько безумный, моя семья совершенно безумная… и этот бар с их специальным коктейлем. Это очень забавно, но почему-то о таких вещах не принято говорить.

Он сидит, обхватив рукой свой бокал. У него очень красивые руки. Большие и сильные, с аккуратно подстриженными ногтями. С человеком, который заботится о гномах, можно говорить обо всем. Именно это я и хочу ему сказать.

Он смотрит на меня.

– Если ты не возражаешь, я думаю, нам надо вернуться немного назад и разобрать эту историю подробнее. Мне нужна дополнительная информация. И тут наверняка не обойдется без еще четырех или даже пяти «Снежных бурь».

Я смеюсь, и он продолжает:

– Значит, твоя мама напрямую общается со Вселенной. И это она назвала тебя Фронси, как я понимаю? Откуда она взяла это имя? Или в год твоего рождения Вселенная сама раздавала детям имена?

– Это имя героини из книжки, которую мама любила в детстве. «Пять маленьких Перчиков и как они выросли». Мое полное имя в свидетельстве о рождении: Фронси Перчик, – шучу я.

– А твой отец… как он отнесся к такому, скажем так, необычному выбору имени для ребенка? Или он тоже общается со Вселенной?

– Конечно, нет. Мой отец – человек приземленный.

– Как интересно. – Он потирает ладони. – История происхождения Фронси Перчик Линнель. В офисе мы никогда бы об этом не заговорили. Как хорошо я придумал, что пригласил тебя в бар.

– Это не так увлекательно, как тебе кажется.

– Позволь мне судить самому. Итак, первый вопрос… Ты же не против, что я буду спрашивать? Как познакомились твои родители? Папа Уолтон и генеральный директор по связям со Вселенной.

– Ты же знаешь о фестивале в Вудстоке?

– Что-то слышал, но краем уха, – сухо отвечает он.

Я смеюсь.

– Извини. В общем, там они и познакомились. На фестивале. – Я рассказываю ему, как все было: невинный фермерский паренек столкнулся с ослепительной хипповской феерией в лице моей мамы, курящей, танцующей на дороге и веселящейся от души. – Это произошло совершенно случайно, хотя моя мама не верит в случайности. Она говорит, что все происходит не просто так, и на все есть причина, и вся наша жизнь определяется сущностями или силами, которые вращают Вселенную…

– Ну да, ей и положено так говорить.

– Ага. И вот так, одно за другим: музыка, дождь, звезды, все остальное, трам-пам-пам, и мы с Хендриксом были зачаты прямо там и тогда. В Вудстоке. Под одеялом. В палатке.

– Хендрикс это… твой брат-близнец?

– Ага.

– И его назвали Хендриксом, потому что… нет!

– Да! Потому что именно в эти минуты Джими Хендрикс играл «Усыпанное звездами знамя».

У него загораются глаза.

– Ты не шутишь? Вас с братом зачали под «Усыпанное звездами знамя» в исполнении Джими Хендрикса? Что, правда?

Я снова смеюсь.

– Ну меня там не было, так что не стану ручаться. Но мне так говорили.

– Нет, Фронси, ты там была. В виде крошечной искорки, но была. – Он откидывается на спинку стула и трет глаза. – Да уж. Вот это история!

– Я рада, что тебе нравится. Но все хорошее быстро кончается, и дальше все пошло наперекосяк. Как оказалось, мой папа был вроде как помолвлен с другой. По крайней мере, его тогдашняя девушка так считала. И его родители тоже, и все жители их городка.

– Ясно. И тогда он… Что такой парень делает при подобном раскладе? Остается с твоей мамой или возвращается домой?

– Он остается. Не возвращается на отцовскую ферму, где должен был помогать вести хозяйство. Бросает свою безутешную невесту. Остается в Вудстоке, женится на моей маме, а потом появляемся мы с Хендриксом.

– Он остается из чувства долга, потому что теперь он отец? Или он безумно влюблен в твою маму?

– Хороший вопрос. Я сама бьюсь над ним всю свою жизнь. Я всегда думала, что он и вправду был безумно влюблен в мою маму, которая была не похожа ни на кого из его прежних знакомых, и что ему нравилась жизнь в Вудстоке. Но… кто знает? И в любом случае это неважно, потому что, когда нам с Хендриксом было два года, наш дедушка умер, и отцу пришлось вернуться домой, чтобы принять управление фермой. Так он и сделал. Уехал. Остепенился и занялся фермой. – Я кладу руки на стол. – Вот такая история. И… наверное, на этом закончим.

Адам пристально наблюдает за моим лицом.

– Нет, мне интересно. И я помню, ты упоминала о мачехе. И я подумал…

– Ну да. Он привез мою маму-хиппи на ферму, но они вскоре расстались, и тогда он женился на…

– На своей бывшей девушке? Скажи, что да!

Я смеюсь.

– Да!

Он хлопает в ладоши.

– И она его простила? Интересно, как он добился прощения?

– Я не знаю. Мне тогда было четыре года. Подозреваю, ему пришлось постараться.

– А что стало с твоей мамой? Она продолжала работать посредником – передает сообщения Вселенной?

– Да, – медленно говорю я. – Она вернулась в Вудсток и стала художницей. Она до сих пор делает украшения и всякие интерьерные штуки из найденных вещей, занимается магией, проводит духовные собрания и выходит замуж за мужчин, за которых не следует выходить замуж, и, собственно, все. – Я смотрю на свои руки.

– Эй, – говорит он. – Ты чего загрустила? Что случилось?

– Не знаю. Просто она… ненадежный человек. Она вся в веселье, волшебстве, искусстве и сказках, и это было бы здорово, но она бросила нас с Хендриксом. Ушла и не вернулась. Нас растили папа и мачеха. Но они оба… я даже не знаю. Наверное, состарились раньше времени. Они как будто зациклились на тяготах жизни. А мама… она беззаботно порхает и получает удовольствие от всего, что подбрасывает ей жизнь, и ей неважно, что она многим сделала больно. И если честно, я ни на чьей стороне.

– Они счастливы вместе, твой папа и мачеха?

Я пожимаю плечами.

– А как, по-твоему, выглядит счастье?

– Например, когда люди танцуют. Потому что играет «До меня дошли слухи», а я когда-то играл ее в нашей рок-группе, и если я прямо сейчас не пойду танцевать, то, наверное, запою во весь голос, подыгрывая себе на невидимой гитаре.

– Давай!

– Ты бы так не говорила, если бы слышала, как я пою.

Мы выходим на танцпол, и на этот раз он берет меня за руку, как будто это самая нормальная и естественная вещь на свете. Вокруг нас танцуют другие пары, и я позволяю себе погрузиться в музыку, знаменитый мотаун конца шестидесятых. Слова песни – знакомые и родные, как мое собственное имя. Слова, которые знает каждый. Все улыбаются, многие подпевают. Рок-музыка – великий уравнитель. Наверное, на «Вудстоке» все ощущалось точно так же. Он объединил стольких людей, которые даже не подозревали, что их так много и все они – часть одной общей культуры. Интересно, повторится ли что-то подобное в будущем?

Я танцую и улыбаюсь, и до меня вдруг доходит, что Джад никогда не проявлял желания поговорить о моей семье. Я всегда полагала, что это все потому, что мы знаем друг друга с детства. Он мой лучший друг. Но он всегда поникает, когда я пытаюсь что-то ему рассказать о маме. Он думает о Тенадж только самое плохое и считает, что мне лучше о ней даже не вспоминать.

Джад Ковач не любит копаться в прошлом.

Адам привлекает меня к себе, я чувствую его дыхание у себя на щеке и чуть отстраняюсь. В голове мелькают предупреждающие знаки. Ты совершаешь слишком много ошибок! Рассказываешь симпатичному, явно флиртующему коллеге о своей семье, а потом танцуешь с ним медленный танец в баре!

А теперь еще сравниваешь его с Джадом. Причем не в пользу последнего.

Мы возвращаемся за наш столик. Адам рассказывает мне о своем детстве и юности в округе Ориндж в Калифорнии. Говорит, он всегда был уверен, что станет профессиональным серфингистом.

– Когда у тебя в конце улицы пляж, каждый будет стремиться всю жизнь заниматься серфингом и получать за это деньги, – говорит он. – Мне и в голову не приходило, что придется работать на суше. И только лет в восемнадцать я понял, что на серфинге много не заработаешь.

– Сколько ты зарабатывал на серфинге?

– Вообще ничего. Но иногда мне удавалось срубить десять баксов за игру на гитаре. По большей части на детских праздниках.

– Шикарно.

– Так что мы с папой серьезно поговорили и пришли к выводу, что мне надо бы поучиться в университете.

– И что ты изучал?

– Философию. – Он пожимает плечами. – Да. У меня просто талант выбирать профессии, за которые не платят вообще ни гроша.

– До недавнего времени. Дарла же тебе платит, я надеюсь.

– Ну, в общем, да. – Он опять пожимает плечами. – И теперь, когда мы уже выпили по два коктейля, и я собираюсь заказать нам еще, у меня есть вопрос.

– Если ты хочешь спросить, буду ли я третий коктейль, то да. Буду.

– Я так и подумал.

Он поднимает два пальца, и по знаку официантка с диадемой на рыжем хвосте приносит нам два коктейля. Я замечаю, что Адам пристально смотрит на меня.

– Итак, мой вопрос… Я, наверное, лезу не в свое дело… но чисто из любопытства… Что там у вас с этим парнем, за которого ты собираешься замуж? – Его голос предельно серьезен.

– Я не совсем понимаю вопрос.

– Просто мне интересно. То есть при всем уважении… Ты только не обижайся… но это как-то совсем не похоже на брак по великой любви. И видимо, Вселенная с этим согласна. Она шлет тебе сообщения и кричит во весь голос, как ты сама говоришь.

– Да, но, опять же, при всем уважении, что Вселенная знает о чем бы то ни было?

– Ну да. Когда Вселенная делала хоть что-то правильно? Все эти океаны, горы, звезды и прочее… все получилось по чистой случайности.

Он продолжает смотреть на меня в упор.

Прямо в глаза.

С запотевших бокалов стекают капельки конденсата. Я беру салфетку и вытираю лужицу на столе. Я наблюдаю за парой за соседним столиком. Они склонились друг к другу и о чем-то спорят. Женщина явно расстроена, она что-то цедит сквозь зубы, ее рот перекошен. Мужчина мрачно кивает, потом принимается возражать, и она бьет его по руке. Он отшатывается и изумленно смотрит на нее.

– Ого, – шепчет Адам. – Не ждал такого поворота.

– Он, видимо, тоже.

– Знаешь, что у них происходит? – говорит Адам, понизив голос. – Я, кажется, понял. Это их третье свидание. Она злится, потому что он нерешительный и бестолковый. Он, наверное, даже и не попытался ее поцеловать. И она кричит на него, пытаясь заставить отреагировать хоть на что-то, на что угодно. А он только кивает с несчастным видом. В общем, тюфяк как он есть. И ей пришлось его ударить. А что еще остается?

– Да, – киваю я. – Выбить чувства из камня. Плавали, знаем. Но, может быть, все было наоборот. Может быть, это он слишком торопит события. Может быть, другой рукой, которая нам не видна, он делает смелые поползновения, и она его предупредила, но он слабослышащий и ему невдомек, что ей неприятно…

Адам с восхищением смотрит на меня.

– Слабослышащий? Это хороший сюжетный ход. Теперь я понимаю, почему ты пишешь книгу.

– …а потом – бдыщ! – она его бьет. Он, конечно же, в шоке. Он-то думал, что все идет хорошо.

– О, прямо тема сегодняшнего вечера, – говорит Адам. – Я думал, что все идет хорошо: «История Габоры Пирс-Антон».

– Я думала, что все идет хорошо: «История капризной погоды».

Он снова смотрит мне прямо в глаза.

– Я думал, что все идет хорошо: «Дружеское, непредвзятое обсуждение в кругу коллег грядущей свадьбы Фронси Перчик Линнель».

Почему его так волнует моя личная жизнь?

Я сама толком не понимаю зачем, но все же рассказываю ему о моих сорока четырех неудачных свиданиях, о статье, которую собираюсь написать; о том, как мне надоели первые свидания и мужчины, общающиеся со мной так, словно зачитывают резюме или записи о трудовом стаже. И что моя мама всегда говорила, будто брак не приносит женщинам ни пользы, ни счастья, а сама была замужем трижды. Я рассказываю про Джада, про его фитнес-клуб и про то, как бережно он обращается с пауками, которых выносит из моей квартиры, моет посуду, выгуливает собаку и очень любит детей. И умеет с ними обращаться. Даже с младенцами.

Адам слушает. Господи, он действительно слушает. Он улыбается, склоняет голову набок, поднимает брови, потирает лоб. И ни на миг не сводит с меня глаз.

– Что ты так на меня смотришь? – спрашиваю я, завершив свой рассказ. Потому что я сильно пьяна. Я опираюсь на локоть. Третья «Снежная буря» уже допита. Мне надо быть осторожнее, иначе уже совсем скоро я стану рассказывать о своем браке со Стивом Хановером, а потом – о сюжете моего романа. И попрошу Адама дать мне почитать его черновики. И тогда все окончательно выйдет из-под контроля. Мне надо взять себя в руки.

– У меня есть вопросы, – говорит он. – Во-первых, зачем ты ходила на сорок четыре свидания, если у тебя уже был человек, к которому ты так привязана?

– Странный вопрос. Джад – мой друг. Просто друг. Я… я не ожидала, что он позовет меня замуж.

– И ты совсем по нему не скучала, когда встречалась с другими мужчинами?

– Адам! У нас все не так. Я по нему не вздыхала, вообще никогда. Он тоже ходил на свидания. Мы оба ходили. А потом он сказал что-то вроде: «Все эти свидания – полный отстой, давай лучше женимся друг на друге». Я подумала и согласилась, потому что мы дружим всю жизнь, с пяти лет, и, кроме того… я его знаю вдоль и поперек, и он действительно очень ответственный, веселый и надежный, и моя семья его любит, и когда знаешь кого-то так хорошо, то уже и необязательно долго думать. И еще… если я выйду замуж, мне уже не придется ходить на дурацкие свидания! – После этой последней триумфальной фразы я улыбаюсь, но сама чувствую, как у меня дрожат губы.

– Ясно, – кивает Адам. – Я думаю, что тогда тебе и вправду стоит скорее выйти замуж. По-моему, в этом есть смысл. План блестящий: выйти замуж исключительно ради того, чтобы не ходить на свидания! В таком случае, может быть, потанцуем? Пока мы еще молоды, и пока ты не замужем.

– Да, давай, – соглашаюсь я.

Как только мы возвращаемся на танцпол, быстрая музыка, как по заказу, сменяется медленной. Я нерешительно замираю, но Адам берет меня за руку и привлекает к себе.

Во время танца он шепчет мне на ухо:

– Я тут подумал… просто маленькое наблюдение. Я заметил, что, когда ты говоришь о своей маме, ты как бы вся светишься изнутри. А когда говоришь о семействе Уолтонов… то как-то сразу мрачнеешь.

Я чуть отстраняюсь и смотрю на него.

– Ты о чем?

– Я, кажется, понял, какой ты становишься, когда действительно кого-то любишь. У тебя все написано на лице. И глаза загораются. Но когда ты говоришь о своем женихе, ничего этого нет. Я просто чувствую, что должен тебе сообщить о своем наблюдении. Это мой гражданский долг. Ты не выглядишь счастливой, когда рассказываешь о нем. Или о своем скором замужестве. Без обид.

Я останавливаюсь.

– Слушай. Не знаю, что там написано у меня на лице, но я люблю Джада. И самое главное – я ему доверяю. Я его хорошо знаю, и он мне как родной. С ним легко, мы замечательно ладим, с ним можно поговорить обо всем. Это и есть любовь. А что касается моей мамы… моя мама…

– Что?

– Много лет я хотела быть похожей на нее, но теперь уже не хочу. Для нее все так легко и воздушно, жизнь идет как бы сама по себе, а она увлекается то одним, то другим и считает, что творчество – главное в жизни. Слушает, что вещает Вселенная. Я не хочу быть такой. Я хочу жить с человеком и не бояться, что он когда-нибудь тебя бросит. Я хочу настоящей жизни. А не провести ее в притворстве. Я не зря выбрала Джада.

– Да, звучит до безумия разумно. – Он берет меня за руку и кружит на месте. – Но скажу тебе так: если бы я любил женщину и она пошла бы на свидание с кем-то другим – я не говорю о сорока четырех других, потому что такого уж точно не произошло бы, – так вот, я бы сразу же ей рассказал о своих чувствах. Я сделал бы все возможное, чтобы она была счастлива. Мне бы хотелось все время быть с ней. Чтобы она смеялась, чтобы мы вместе ужинали и ходили по клубам. Занимались любовью. Я бы не стал дожидаться, пока дойдет… скажем так, до какого-то левого свидания номер два. Но это я. А у других все, конечно, иначе.

Песня заканчивается, и мы возвращаемся за столик. Меня шатает, но только слегка, и внутри что-то бурлит. Видимо, «Снежные бури».

– Ладно, – говорю я. – Раз уж мы заговорили на эту тему, то как у тебя самого на личном фронте? Ты в кого-нибудь влюблен? Давай теперь разбирать твою личную жизнь.

– Разбор моей личной жизни займет пять секунд. У меня была девушка, в универе. Мы расстались, она нашла себе нового парня. Я уехал в Европу, путешествовал там в одиночестве. Потом приехал в Нью-Йорк и устроился на работу в издательство. Пару раз с кем-то встречался, но в основном все мое время проходит на работе.

– Может быть, тебе тоже стоит зарегистрироваться на сайте знакомств.

– Ага. Судя по твоим рассказам, будет весело.

Мы сидим в баре до самого закрытия. Диджей уже собирается уходить. Какой-то садист включает верхнее освещение, и мы растерянно щуримся и моргаем на внезапный безжалостный свет реальности.

«Прекрасно, – думаю я. – Теперь, когда горит свет, можно уже перестать говорить о моей личной жизни. И о том, как все сложно и запутанно».

Я вспоминаю про свой телефон. Оказалось, меня буквально завалили сообщениями. Их миллион – по крайней мере, десяток. Я забыла включить телефон после чтений. О боже. Десять сообщений подряд, все от Дарлы Чепмен. Мое сердце замирает посреди этого ужаса ослепительно яркого света, потому что я знаю, что дальше будет еще ужаснее. Ощущение такое, будто мне на голову вылили ведро ледяной воды.

– Что там? – спрашивает Адам.

– Погоди. Дарла пыталась со мной связаться.

– Она хочет поговорить? О чтениях, да?

Я быстро просматриваю сообщения.

– В основном вариации на тему: «Позвони, когда будет возможность». Хотя вот тут она пишет… О нет. Дочери Габоры примчались в отель и забрали ее домой. Ее очень расстроило произошедшее на чтениях, а тут еще эта погода… А потом она пишет капслоком: «ТЫ ГДЕ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ? ЧТО ПРОИСХОДИТ? ЧТО СЛУЧИЛОСЬ НА ЧТЕНИЯХ? В отеле мне говорят, ты не отвечаешь на звонки в номер. Перезвони мне немедленно!!!!» Четыре восклицательных знака. Мы все знаем, что это значит. – Я смотрю на Адама и чувствую, как у меня от лица отливает вся кровь.

– Что за бред? Дочери Габоры забрали ее домой. Если они были где-то поблизости, то почему они сами не сопроводили ее на чтения?

– Кажется, они живут в Джорджии. Не так уж и далеко.

У меня начинает болеть голова. Видимо, это предвестие завтрашнего похмелья и следующей напряженной недели, когда Дарла уволит меня с работы по причинам, которые я сейчас не могу сформулировать, но которые, несомненно, будут вескими и легитимными.

– Я вот думаю, как понимать «перезвони мне немедленно»? Вот прямо сейчас? Но уже почти два часа ночи. Как ты думаешь, Дарла еще не спит?

– Наверняка уже спит, – говорит он. – Ты, что ли, не знаешь, для чего Бог изобрел завтрашний день? Чтобы можно было откладывать на завтра то, что нельзя сделать сегодня.

Я смотрю в телефон, словно пытаюсь найти там подсказку.

– Это просто немыслимо! Почему Габора не позвонила нам?

– Я не знаю. Но это неважно. Даже если бы она и пыталась нам позвонить, звонок мог не пройти.

В баре еще остается несколько припозднившихся посетителей. Диджей давно ушел. Бармен протирает стойку и говорит нам на прощание:

– Спокойной ночи. Осторожнее на улице. Там какое-то безумие.

Мы выходим наружу – и там идет снег. И бушует метель. Ночь стала ярко-белой. Как в Нью-Гемпшире зимой.

– О господи, – смеюсь я. – Ты посмотри!

Это так фантастично, так ошеломляюще – мир, погрузившийся в белизну. Словно его захватили стихийные силы, превосходящие все наши фантазии. Вот она, снежная буря! Я чувствую, как напряжение внутри отпускает – напряжение, связанное с Габорой и сообщениями от Дарлы. Как будто все уже вовсе не то, чем кажется. Я смеюсь и никак не могу перестать. Я оборачиваюсь к Адаму, и он тоже смеется. Его глаза как два блюдца.

– Держись! – говорит он и берет меня за руку. – Давай пробежимся! Я всю жизнь мечтал пробежаться по снегу!

И мы бежим, и смеемся, и скользим во взвихренной метели под уличными фонарями; снег ложится на тротуары, сверкает на пальмах и в цветочных горшках.

Люди выходят на улицу, чтобы полюбоваться на это чудо, и никого не волнует, что сейчас глубокая ночь. Словно мы вдруг оказались в волшебной зимней стране, и кажется, что сейчас нам навстречу выйдет Санта-Клаус. Мы с Адамом скользим по асфальту, как на коньках, всю дорогу до нашего отеля.

Портье в вестибюле смотрит на нас и качает головой.

– Кажется, мир сошел с ума.

В лифте Адам тянет руку и смахивает снег с моих волос. Он прикусывает губу.

– У тебя снег на ресницах, – говорю я и прикасаюсь к его лицу. Снег – это просто кристаллики льда. Они сверкают у него в волосах. – Твои «пляжные» волосы уж точно такого не ожидали.

– Мои волосы уже готовы звонить в службу спасения, – произносит он почти шепотом и прижимает ладонь к моей щеке. – У тебя тоже снег на ресницах…

Это очень романтичный жест, хорошо мне знакомый. Легкое прикосновение к лицу, якобы стремление смахнуть снег, но на самом деле – стремление прикоснуться. Прикоснуться к кому-то и посмотреть ему прямо в глаза.

Лифт останавливается, двери открываются. Мы идем по коридору, наши мокрые ботинки глухо стучат по ковровой дорожке в тишине спящего отеля.

Наши номера совсем рядом.

Я заставляю себя пожелать Адаму спокойной ночи и прощаюсь с ним до утра.

– Знаешь что? – говорит он. – Поскольку Вселенная – Вселенная, передающая сообщения через Тенадж, похоже, слетела с катушек, и мы сейчас пребываем в свободном падении, – я думаю, можно немного расслабиться и получить удовольствие. Я предлагаю надеть шапки и теплую обувь, выйти на улицу и от души поваляться в снегу? Как тебе предложение?

Я замешкалась.

– Пойдем. – Он прочитал по лицу мои мысли. Он все видит. Он все замечает. – Такое бывает раз в жизни: снег в Чарлстоне до Дня благодарения! Это же настоящее волшебство – снег на пальмах. Снег на мимозах. А мы с тобой подшофе, нам все можно!

Он и вправду сказал «подшофе». Такое милое, старомодное слово. Так я ему и говорю. Такое могла бы сказать Габора, пару раз приложившись к своей тайной фляжке. И кстати, что там с Габорой? Ведь она легла спать! А потом вдруг расстроилась – уже после того, как я ушла? Причем так сильно расстроилась, что позвонила своим дочерям, злым сестричкам из «Золушки», и попросила приехать за ней сюда?

– Забудь о Габоре, – говорит мне Адам. – Давай веселиться. Там на улице – форменный апокалипсис. И поскольку мы молоды, это наш долг… я бы даже сказал, священный долг… веселиться вовсю и прямо сейчас.

Он прислоняется к стене рядом с дверью в мой номер, улыбается и смотрит мне прямо в глаза. Он весь как будто горит изнутри. Словно в нем полыхает огонь, и свет от этого пламени льется наружу через глаза.

На мгновение я чувствую, как вся моя решимость сходит на нет. Но я знаю, что произойдет, если я соглашусь, и могу с ходу назвать сорок семь веских причин, по которым не стоит ничего затевать. Он для меня слишком молод. Он мой коллега. Я и так уже позволила ему слишком многое мне рассказать. И слишком много всего рассказала ему о себе.

И у меня есть жених.

Это только наиболее очевидные, лежащие на поверхности причины. Остальные скрываются глубже, и о них я подумаю позже, со стыдом и неловкостью.

Но я все равно нерешительно мнусь, и он придвигается ближе ко мне. Смотрит прямо в глаза. Видимо, я подаю безответный сигнал, потому что все во мне стремится к нему, а потом его губы прикасаются к моим, и мы вдруг целуемся, и это прекрасно, неожиданно и так волшебно, целостно и идеально, что у меня кружится голова.

Вот и все. Все, что нужно.

«Скажи „да“», – шепчет Вселенная.

Но есть и другой голос, пронзительный и крикливый: «Ты уже согласилась выйти замуж за Джада Ковача. Сейчас он празднует День благодарения с твоей семьей, и они все ждут тебя».

Неимоверным усилием воли я заставляю себя остановиться. Потому что иначе и вправду случится апокалипсис. Я отстраняюсь и говорю «нет». Я не такой человек, который не держит своего слова и отказывается от своих обещаний, поддавшись моменту.

Я не такая, как мама.

Я изображаю усталость и полное отсутствие интереса. Адам знает, что я притворяюсь, но я все равно демонстративно зеваю. Он по-прежнему смотрит мне прямо в глаза и придвигается ближе, словно наши тела ведут свой собственный, настоящий разговор. Но я все-таки освобождаюсь от чар. Мне отчаянно хочется спрятаться в номере, но ключ-карточка не сразу находится, и я роюсь у себя в сумке, стараясь не смотреть на Адама. Наконец выудив карточку, я желаю Адаму спокойной ночи, захожу к себе в номер, плотно закрываю дверь и уже не справляюсь с наплывом эмоций… страсть, смятение и… да, может быть, опьянение… Я сползаю на пол и сижу, привалившись спиной к двери. Делаю глубокие, очень глубокие вдохи. Один, второй, третий.

Это не любовь. Совсем не любовь.

Завтра утром я произнесу небольшую речь. Потому что сегодня слишком много хмельных «Снежных бурь». Слишком много снега.

Я скажу:

Все эти танцы и личные разговоры… Давай сделаем вид, будто ничего не было. Давай вернемся к тому, как все было раньше.

Прости, если я ввела тебя в заблуждение.

Прости, если мы слишком много говорили о любви.

Просто все вышло из-под контроля.

Прости.

И памятка для себя: любовь – это не чувство, а сознательное решение.

Но чего мне хочется на самом деле… чего мне хочется по-настоящему… Пойти к нему в номер, поцеловать его снова, посмотреть в эти глаза, а потом… сорвать с него одежду. Прильнуть к нему всем телом. Заняться с ним любовью. А когда все закончится, свернуться калачиком в его объятиях и уснуть. Вот и все. Вот такое у меня желание.

В какой-то момент я даже встаю и тянусь к дверной ручке, но заставляю себя остановиться.

«Не надо все усложнять», – говорю я себе.

Я наконец засыпаю около половины четвертого, а в четыре утра меня будит звякнувший телефон. От кого-то пришло сообщение. Я резко сажусь на постели с нехорошим предчувствием очередной катастрофы.

Сообщение от Тенадж. Предчувствие меня не обмануло.

«Не знаю, в курсе ты или нет, – пишет она, – но твоя жизнь только что приняла удивительное направление. Я это знаю, потому что сейчас в моей жизни происходит почти то же самое. И мне просто хочется тебе напомнить, что чем больше мы веселимся, тем лучше у нас жизнь».

В пять утра она пишет: «Я сомневаюсь, что эти дремучие пуритане, которые тебя воспитали, открыли тебе один маленький секрет: вся Вселенная – это твоя игровая площадка. Ты создана для того, чтобы быть счастливой».

Я сонно смотрю в телефон. Заряда осталось ровно один процент, а потом экран гаснет.