В то утро, когда папа сказал, что ни о каком поступлении в Нью-Йоркский университет не может быть и речи, я не впала во внутреннее оцепенение, как делала всегда при общении с отцом. В тот раз я решила воззвать к его разуму.

Внутреннее оцепенение – отличный способ справляться с тем, что нельзя изменить. Оно всегда действовало безотказно. Например, когда в десять лет мне сказали, что я больше не буду видеться с мамой, или когда Мэгги одолевала меня своими бессчетными правилами, или когда папа смотрел на меня таким взглядом, будто я его сильно разочаровала. Когда он брал Хендрикса с собой в город, а меня оставлял дома. Когда он говорил, что я не справляюсь со своими домашними обязанностями. Когда отмахивался от моих писательских упражнений, считая их глупой блажью. Когда не пришел на школьное родительское собрание. Когда даже не посмотрел школьную газету, которую я редактировала, и якобы «по ошибке» использовал ее для растопки камина. Когда он сказал, что мне надо быть более практичной. Пройти курсы бухгалтерского учета вместо того, чтобы оттачивать никому не нужное писательское мастерство. Когда он сказал, что я точно такая же, как мать.

С его точки зрения, это было самое страшное оскорбление: я точно такая же, как она.

Поначалу мне нравилось впадать в оцепенение – как будто что-то выключалось в мозгах. И было даже приятно: пустота и тишина, заполнявшие голову, как бы блокировали все слова и чувства. Но в какой-то момент я перестала его контролировать, это оцепенение. Мне стало очень непросто из него выходить.

Но в тот раз все было иначе. Помню, была суббота. Октябрь выпускного класса. Мы собрались на кухне за завтраком. Я пекла оладьи, Хендрикс накрывал на стол, а отец уже сгорбился за столом, пил кофе и шелестел газетой. Он вернулся после уборки в хлеву. Уборка была обязанностью Хендрикса, но по какой-то причине он убрался недостаточно тщательно, и в доме уже чувствовалось напряжение. Как будто где-то искрил провод, но никто не знал, где именно и что с ним делать, чтобы он не поджег все вокруг.

Я знала, что у отца скверное настроение, – обычно этого было достаточно, чтобы заставить меня замолчать. Но в то утро, когда он злился на Хендрикса – золотого ребенка и папину радость, сына, который работал на ферме и никогда не перечил отцу, – я решила, что, может быть, смогу сказать что-то такое, что даст папе возможность хоть немножечко мною гордиться. Что-то, что хоть немного его подбодрит.

И я сказала:

– Слушай, пап. Миссис Спеккеле говорит, что у меня лучший предэкзаменационный балл во всем классе и мне нужно подавать документы в университет.

Какая же я была дурочка.

Ответом было угрюмое молчание. Я размышляла, стоит ли рассказывать ему остальное: что мы с миссис Спеккеле уже заполнили бланк заявления на поступление в Нью-Йоркский университет и что мы каждый день обсуждаем, в какие еще универы мне можно подать документы. Я хотела жить в Нью-Йорке и стать известной писательницей. «Мечтай по-крупному», – говорила она. Эти слова были написаны на плакате на мятно-зеленой стене ее кабинета. У меня были одни пятерки по всем предметам и почти идеальный результат на предварительном экзамене по выявлению академических способностей, а сам экзамен я должна была сдавать уже через две недели. По словам миссис Спеккеле, я была просто мечтой всякого школьного консультанта по профориентации. Мы с ней обсуждали преимущества маленьких университетов перед большими, специальных учебных программ перед общеобразовательными, Нью-Йорка перед Калифорнией, как будто передо мной и вправду были открыты все дороги. Моя учительница английского сказала, что напишет для меня такое рекомендательное письмо, что «все встанут на уши». Она говорила, что я писатель. Потенциально великий писатель.

В кабинете профориентации я сидела такая счастливая и мечтала по-крупному, и мне ни разу не пришло в голову, что моим мечтам не суждено сбыться. Все казалось возможным, когда я беседовала с миссис Спеккеле в ее кабинете с мотивирующими плакатами. В том кабинете я была совершенно другим человеком: редактором школьной газеты, настоящим писателем, успешной творческой личностью. Я буду жить интересной, насыщенной жизнью, общаться с другими писателями, обсуждать с ними свои работы, ходить на литературные чтения. Я поселюсь в крошечной квартирке в Гринвич-Виллидже, буду писать целыми днями, а по ночам ходить в клубы. В спальне я повешу плакаты с изображением нью-йоркских небоскребов на фоне вечернего неба. Мне уже не терпелось уехать в Нью-Йорк, сбежать из нашего дурацкого фермерского городка.

Папа тряхнул газетой и сказал тихим спокойным голосом:

– Ты не будешь поступать в Нью-Йоркский университет.

– Почему?

– Потому.

– Из-за денег? Миссис Спеккеле уверена, что мне можно рассчитывать на стипендию…

Он отложил газету и посмотрел на меня. У меня сжалось сердце. Его взгляд говорил: «НЕМЕДЛЕННО ПРЕКРАТИ ЭТИ ГЛУПОСТИ».

– Потому что любое образование можно получить и здесь.

Папа поднялся из-за стола. Он был крупным, высоким мужчиной, с коротко стриженными темными волосами и голубыми глазами, отливавшими сталью. Обычно унылый, несчастный и тихий, он умел выглядеть грозно, когда было нужно. Так он спорил с людьми: выпрямлялся во весь свой рост и возвышался над ними. За столько лет я не раз наблюдала, как он командует работниками на ферме.

– Какая тебе разница, где я буду учиться, если мне дадут стипендию? – Я перевернула оладьи на сковороде и оглянулась на него. Его глаза потемнели, как небо перед грозой.

Хендрикс у него за спиной делал мне знаки, мол, не надо. Лучше молчи.

Но я лишь покачала головой.

– Даже странно, что мне приходится объяснять тебе элементарные вещи, – сказал отец. – У тебя здесь прекрасная жизнь. У тебя ферма. Твоя ферма, твоя земля. Эта ферма – наследие нашей семьи и ее средство к существованию. Она принадлежит и тебе тоже по праву рождения, и ты обязана ее сохранить. Твои предки трудились до седьмого пота и жертвовали собой ради этой земли.

– Я знаю, но…

– Никаких «но»! Думаешь, эти камни сами сложились в стены?! Тогда позволь мне тебя просветить. Твои предки таскали камни на собственном горбу и строили стены, пахали землю, сажали посевы, терпели лишения, справлялись с засухами и наводнениями, вставали в три часа ночи и шли работать, беспокоились о пожарах, принимали сложные роды у коров и кобыл. Это наследие они передали тебе, и ты обязана его сохранить. Ты понимаешь, о чем я сейчас говорю? Я говорю о гордости и верности. Такому не учат в Нью-Йоркском университете.

Выждав приличное время, я положила на тарелку две горячие оладьи и подошла к его месту за столом.

– Можно я тоже скажу? – произнесла я спокойным и рассудительным голосом. И даже слегка улыбнулась. – Я знаю тебя, и я знаю, что ни ты, ни я не считаем, что на людей надо давить и ждать, что они всю жизнь будут безропотно делать то, чего им делать не хочется. Ты и сам знаешь, что так быть не должно.

Я обращалась к тому мальчишке, которым он был когда-то. Который поехал в Вудсток и, как рассказывала Тенадж, стоял на вершине холма и был уверен, что весь мир изменится из-за этого трехдневного рок-концерта. Я произнесла эти слова, хотя папин взгляд уже сделался холодным как сталь, и у меня внутри разливалось привычное оцепенение, словно мне в сердце вкололи изрядную дозу новокаина. Я уже понимала, что весь мой запал на борьбу исчерпался. Сейчас отец мне ответит, и я снова смирюсь и уйду в свою раковину. Но я все равно произнесла эти слова. Произнесла их с улыбкой, собрав в кулак всю свою храбрость. Произнесла с оптимизмом, рожденным из рассказов его бывшей жены о том, каким прекрасным идеалистом он был когда-то. В далекой юности. Мне казалось, что можно хотя бы попробовать достучаться до этого парня.

Хотя мне бы следовало догадаться, что ничего не получится.

Он давно изменился. До него уже не достучаться.

– Я не собираюсь вступать с тобой в спор! – прорычал он. – И не собираюсь спокойно стоять и смотреть, как ты бросаешься своим наследием лишь потому, что втемяшила себе в голову идиотскую идею, что тебе надо ехать в Нью-Йорк и стать писательницей. Заниматься искусством, юная леди, можно тогда, когда не нужно собирать урожай, мыть посуду и выгонять лису из курятника. Ты останешься здесь, и это мое последнее слово. Мы обязаны хранить верность ферме. Можешь поступить в наш местный колледж и изучать свое писательство сколько угодно. Но ты останешься здесь.

Я собиралась ответить, но он продолжал, не давая мне заговорить:

– Все, тема закрыта. Ты такая же, как твоя мать. Я привез ее сюда, показал ей всю эту прекрасную жизнь, которую она могла бы прожить… И что она сделала? Она сбежала.

Он посмотрел на меня, и у него на скулах заиграли желваки. Потом он вышел из дома, и уже через мгновение во дворе завелся его грузовик – грохнул, как выстрел, – и папа уехал.

После того разговора все стало совсем плохо. Отец не хотел, чтобы я сдавала экзамен на выявление академических способностей. Сказал, что не даст денег на вступительный взнос, а потом даже не разрешил мне взять машину, чтобы поехать на сдачу экзамена. Он сказал, что в нашем местном колледже не требуются результаты никаких экзаменов, кроме школьных, а поскольку я буду учиться именно там, то зачем мне туда ехать?

Я перестала с ним разговаривать. Наш дом превратился в тихий ужас, постоянно кипящий на медленном огне. Как будто там поселилась некая опасная сила, готовая в любой момент вырваться наружу и обрушить все вокруг.

Мэгги говорила:

– Тебе обязательно с ним воевать?

Хендрикс говорил:

– Тебе придется смириться. Ты его знаешь. Он никогда не изменит свое решение.

Джад говорил:

– Твой отец – человек жесткий, но он заботится о твоих интересах.

– Нет, – отвечала я. – Не заботится.

Миссис Спеккеле говорила:

– Мне уже приходилось иметь дело с такими отцами. Но сейчас не пятидесятые годы, а восьмидесятые. Он все поймет и не будет тебе мешать.

Мы с ней работали над моим сочинением, как будто ничего и не произошло. Как будто я все-таки поступаю в университет. Миссис Спеккеле сама внесла вступительный взнос за экзамен на выявление академических способностей, и мы с ней отправили письма с заявлением на поступление в четыре университета. Она вновь и вновь повторяла:

– Твой отец все поймет.

Но он так ничего и не понял.

Я рассказала об этом Банни. Мы сидели в ее гостиной и вместе вязали подарки на Рождество для всех родных и друзей. Носки, шапки, шарфы.

Выслушав мой рассказ, Банни вздохнула.

– Твой отец может быть очень упрямым. – Она отложила вязание и потерла глаза кулаками. – Такого быть не должно, и отчасти я чувствую себя виноватой.

– Ты-то уж точно не виновата.

Она отвернулась к окну.

– Твой отец не хотел оставаться здесь. Он стремился совсем к другой жизни, но после смерти его отца, твоего деда, ему пришлось принять ферму. Я попросила его вернуться домой и взять на себя все хозяйство, хотя на самом деле мне бы следовало дать ему свободу. Надо было сразу же продать землю, получить деньги и отправиться путешествовать или заняться чем-то еще. Но я была эгоисткой, мне не хотелось потерять землю. Хотя это уж не такое великое сокровище. Я почти сразу поняла, что совершила ошибку. Не надо было его возвращать. Может быть, его брак с твоей мамой сложился бы, если бы им не пришлось ехать сюда. Я не знаю. Теперь уже и не выяснишь, как оно могло быть. Мне кажется, что он вымещает всю свою злость на тебе.

Она не сказала, что пойдет с ним ругаться, как ругалась, когда он не разрешал нам с Хендриксом видеться с Тенадж. Банни уже растеряла весь свой бойцовский запал. Это было видно даже мне. Но она сказала, что я могу ночевать в ее «сарайчике», и что я никогда не должна забывать, что я сильная и у меня есть своя жизнь. И добавила, что ей очень жаль, что все так получилось, в том числе и по ее вине.

Я опять повторила, что она ни в чем не виновата.

Виноват только он, мой отец.

Пришли мои результаты экзамена на выявление академических способностей. На экзамен меня отвезла моя подруга Джен.

Результаты были отличные.

А первого апреля я получила письмо, что меня приняли в Нью-Йоркский университет.

Письмо принес папа. Оно было большое и толстое и не помещалось в почтовый ящик, поэтому почтальон увидел папу на улице и передал конверт ему в руки со словами:

– Похоже, кто-то из ваших детишек поступил в университет!

Я никогда в жизни не видела папу таким разъяренным, как в тот раз, когда он ворвался в дом, размахивая письмом.

– Значит, ты все равно сделала по-своему, – проревел он голосом Джеймса Эрла Джонса, изображающего Глас судьбы, – и подала документы в Нью-Йоркский университет.

Его лицо было красным и блестело от пота. Волосы прилипли к вискам, глаза буквально метали молнии. Он швырнул конверт на пол, подошел к кухонной раковине и принялся демонстративно мыть руки.

Я наблюдала за ним, скрестив руки на груди.

– Мне просто хотелось проверить.

– Что проверить? Узнаю я или нет? Передумаю или нет? Что, по-твоему, сейчас должно было произойти?

Я смотрела на конверт на полу. Большой и толстый конверт с обещанием прекрасного будущего. Если тебя не примут, говорила миссис Спеккеле, то пришлют коротенькую записку на одной страничке, где будет сказано, что при огромном количестве достойных абитуриентов… бла-бла-бла… Но если ты пройдешь, то сразу же отправят все материалы с учебными планами и прочими документами. Ее глаза горели, когда она мне об этом рассказывала.

Получается, меня приняли. Мне хотелось поднять конверт, посмотреть, что там внутри. Может быть, мне предложили стипендию. Я так жаждала новостей о своей новой жизни. Потому что доподлинно знала: что бы ни говорил папа, я уже приняла решение. Мне надо было уехать. По-другому – никак.

– Хочешь его прочитать? – спросил он, проследив за моим взглядом. – Бери и читай, если хочешь. Но ты все равно никуда не поедешь. Нью-Йорк – опасное место для юной девушки. Мы – фермеры. Мы – нью-гемпширцы. Может быть, я недостаточно понятно объяснил это раньше. Мы не из тех, кто бросает свое наследие и переезжает в Нью-Йорк. Выбрось из головы свои глупости. У нас есть ферма.

– Мэгги окончила университет, – заметила я. – Пока ты жил в Вудстоке… со мной и Хендриксом… Мэгги поехала в Бостон получать высшее образование.

Он обжег меня яростным взглядом. Его лицо так напряглось, что казалось, оно сейчас лопнет.

– Ты! – сказал он. – Не смей рассуждать о вещах, о которых не знаешь! Марш в свою комнату.

– Это все потому, что ты сам стремился отсюда сбежать, – бросила я. – Банни мне рассказала, что ты не хотел оставаться на ферме и жутко злился, когда тебе пришлось вернуться. Она говорила, что ты хотел стать музыкантом. А теперь просто срываешь свою злость на мне. И пытаешь уничтожить мою мечту.

Он шагнул ко мне, и я испугалась, что сейчас он меня ударит.

Раньше он никогда нас не бил, но все когда-то бывает впервые.

Однако папа сдержался. Посмотрел на меня. Он улыбнулся, но глаза его оставались холодными и стальными, на скулах играли желваки.

– Я не собираюсь ничего обсуждать. Ни в какой Нью-Йорк ты не поедешь. Ты останешься здесь, будешь работать на ферме, а если хочешь учиться дальше, поступай в местный муниципальный колледж. И точка.

Я подняла голову и посмотрела ему в глаза. Он говорил с такой яростью, что капельки его слюны летели мне прямо в лицо. Я дрогнула, но устояла.

Хотя я уже чувствовала, как внутри расползается знакомое оцепенение.

Мир как будто замедлился, время застыло.

Отец немного понизил голос. Его глаза стали темными, непроницаемыми, и он ткнул пальцем в воздух.

– И еще ты наказана до конца учебного года. Все отменяется: выпускной бал, школьный спектакль, выпускной альбом, вечеринки. Вот что бывает, когда дочь ведет себя подло и действует втихаря за спиной у отца. Ты научишься отвечать за свои действия.

– Роберт… – тихо произнесла Мэгги, стоявшая в дверях.

Но он вскинул руку: мол, замолчи. Папа даже и не взглянул в ее сторону. Он смотрел на меня, как кобра на мангуста.

Но знаете что? В этом противостоянии я была мангустом, а мангусты способны победить кобру – по крайней мере, в фильмах о дикой природе они побеждают, – и хотя я боялась, но совсем не так сильно, как ожидала. Даже в момент наибольшей опасности я строила планы. В глубине души я уже знала, что надо делать, как будто шла к этому много лет. Как будто я всегда знала, что когда-нибудь до чего-то такого дойдет. Я вышла из оцепенения. Я почувствовала себя сильной.

И когда все закончилось, когда он, громко топая, ушел во двор – рубить дрова, сносить старый забор или пинать камни в сарае, – я поднялась к себе в комнату и собрала вещи. Я сложила все, что любила, в маленькую синюю спортивную сумку и спрятала ее под кроватью. Потом затащила телефон в шкаф, позвонила Джаду и все ему рассказала. Я попросила его отвезти меня в Манчестер, на автобусную станцию. Я решила уехать в Вудсток и жить с мамой до конца учебного года.

Она мне поможет перебраться в Нью-Йорк.

– Как-то совсем не похоже на твоего отца, – удивился Джад.

– Ты просто не видел, каким он становится, если его разозлить.

– Но… может быть, я приду к вам, и мы все вместе сядем и спокойно поговорим. И наверняка что-то придумаем.

– Он никого не послушает. Даже тебя.

Джад на секунду умолк, а потом сказал:

– Но я буду по тебе скучать!

– Я тоже буду скучать, – ответила я. – Но мне надо уехать.

Вечером, когда мы с Хендриксом вышли во двор, чтобы доделать последние на сегодня дела, я сказала ему, что собираюсь уехать к маме, и заставила его пообещать, что он никому не проговорится. Он стал белым как полотно. Я чувствовала, как он напрягся.

Хендрикс уставился на свои ботинки, испачканные в навозе. В тусклом свете единственной желтой лампочки над входом в сарай его лицо выглядело особенно встревоженным.

– Ты же знаешь, как там у нее, – тихо проговорил он. – А вдруг ничего не получится? Вдруг отец пришлет за тобой полицию? И что ты тогда будешь делать?

– Да пусть присылает хоть роту спецназа. Неужели ты не понимаешь, что мне надо отсюда уехать? Возможно, когда-нибудь и тебе тоже придется вступить в борьбу, если ты не хочешь всю жизнь просидеть здесь, на ферме, задавая корм свиньям и выгребая навоз из стойл. – Я прикоснулась к его руке. Брат старше меня на семь минут, но я всегда его воспринимала как младшего. – Все будет хорошо, Хендрикс. У меня все получится. Мне приятно, что ты беспокоишься обо мне, но не нужно. Просто храни мой секрет, пока я не уеду. А потом можешь им рассказать или притвориться, что и сам ничего не знал. Как тебе будет удобнее. Главное, чтобы тебе было проще.

Он меня обнял, а когда мы разжали объятия, я увидела, что он улыбался.

– Ты очень смелая.

Я кивнула:

– Я знаю.

На следующий день я проснулась в половине четвертого утра, еще до того, как прокричал первый петух, до того, как отец поднялся с постели и отправился по делам. В доме царила тишина, но я знала, что времени у меня мало. Я бесшумно оделась в темноте, взяла сумку и выскользнула из дома. Прокралась через двор, стараясь ступать тихо, чтобы гравий не скрипел под ногами, вышла на улицу, добежала до ближайшего перекрестка и свернула за угол, на главную улицу, где меня должен был забрать Джад. Я стояла, дрожа от утреннего холода, и напряженно вглядывалась в темноту, пока не увидела свет фар. Джад подъехал ко мне, притормозил и открыл пассажирскую дверь, перегнувшись через сиденье.

– Ты действительно собралась уезжать, – сказал он. – Если честно, я надеялся, что ты не придешь.

– Но я пришла.

– Твоя мама знает, что ты едешь к ней?

– Нет. Это будет сюрприз.

– Ясно, – сказала он.

Всю дорогу до автобусной станции Джад старался меня рассмешить, потому что он видел, как сильно я нервничала, хотя старательно изображала спокойствие. Он говорил, что сначала ему было жалко меня, потому что я пропущу выпускной и вообще все веселье в конце учебы, но теперь он мне завидует. Он добавил, что раскусил мой хитрый план: на самом деле я все это затеяла, чтобы не заниматься скучными школьными делами.

– Дай-ка угадаю. Тебе не хотелось выбирать платье на выпускной?

– Отец все равно не пустил бы меня на выпускной. – Я прислонилась виском к оконному стеклу. – Меня наказали и запретили вообще все, что можно.

– Он бы наверняка передумал. Ты сама не захотела, чтобы я с ним поговорил. – Джад похлопал меня по колену. – Но если в Вудстоке ты пойдешь на выпускной с каким-нибудь непонятным мальчишкой из хиппи, я буду жутко ревновать.

– У тебя есть Карла Кристенсен. Так что вряд ли ты будешь так сильно скучать по пропавшей подруге в моем лице.

– Кстати, что мне всем говорить, если спросят? В смысле, куда ты пропала.

– Не надо ничего говорить. Я сама напишу письмо папе и Мэгги, сообщу, где я и что со мной все в порядке. Для Банни я уже оставила записку под ковриком у ее двери, чтобы она не волновалась. Все абсолютно законно. И вообще, через месяц мне исполнится восемнадцать, и я смогу делать все, что захочу.

– Хорошо, – кивнул он. – Но если решишь вернуться, сразу звони. Приеду заберу тебя.

Он дождался автобуса вместе со мной. Проводил меня прямо в салон. Солнце едва показалось над горизонтом, когда автобус отъехал от станции и отправился в путь до Вудстока. Солнце было похоже на круглую ириску. Я оглянулась на Джада, который так и стоял рядом со своей машиной, держа руки в карманах и раскачиваясь на пятках.

Автобус останавливался практически у каждого почтового ящика и магазина, попадавшегося по пути. Я читала, спала, смотрела в окно и тревожилась. Рядом со мною сидела женщина, которая ехала в гости к сестре, и мы говорили о жизни на ферме, о сестрах, что переехали в другой город, и о том, как это грустно для всех. Я не стала рассказывать ей мою историю, которая стояла в горле удушающим комом, и после остановки на обед, когда мы снова сели в автобус, притворялась, что сплю, всю оставшуюся часть пути.

Мы приехали в Вудсток в половине девятого вечера. Я попыталась дозвониться до Тенадж с автовокзала, но ее телефон был отключен. В трубке звучал механический голос, сообщавший, что этого номера не существует. Такого я не ожидала. Я стояла у входа на автовокзал холодным ветреным вечером, смотрела на темные улицы и размышляла, что делать дальше. Почему я не догадалась позвонить ей заранее? Ах да. Потому что мою телефонную будку снесли, и я уж точно не собиралась звонить маме из дома. Кроме того, я была наказана.

Как ни странно, я была абсолютно спокойна. Я знала, что обязательно ее найду. В Вудстоке проживало около четырех тысяч человек, в городе практически все друг друга знали хотя бы в лицо, и я была уверена, что мама все еще живет здесь. Конечно, мы с ней давно не общались, но она обязательно написала бы мне, если бы собралась переехать.

Я представляла себе нашу чудесную встречу: Кук, Петал и все остальные мамины друзья будут страшно мне рады, мы сегодня же разожжем во дворе костер, сядем вокруг и будем рассказывать истории, как раньше. Я расскажу им о папе, и они искренне мне посочувствуют. Они увидят, что я – девочка из Вудстока, такая же, как они. И они мне помогут.

У меня с собой было немного денег – после покупки билета на автобус оставалось еще двадцать два доллара, – но я знала, что мне не понадобится крупная сумма, когда я поселюсь у мамы, поэтому я вызвала такси и назвала водителю ее адрес. Таксист оказался хиппи с длинными волосами, в которых серебрились седые пряди, и, когда он подвез меня к дому на вершине холма, освещенному, как в старые добрые времена, мое сердце радостно затрепетало. Я выбралась из машины со своим чемоданом и отдала таксисту пять долларов. Он сказал:

– Я пока подожду. На всякий случай. А то мало ли что.

– Она будет дома, – сказала я. – Она всегда здесь жила.

Но, приблизившись к двери, я почувствовала неладное. Крыльцо было чисто подметено и выкрашено в серый цвет, а не в ярко-фиолетовый, как раньше. Двор стал похож на ухоженную лужайку с аккуратно подстриженной травой. От старых машин, постоянно стоявших у дома, не осталось и следа.

Я постучала в дверь. Моя рука чуть дрожала.

Дверь открыла какая-то женщина с пышным шиньоном на голове и уставилась на меня совершенно пустыми глазами. Нет, сказала она в ответ на мой вопрос, она никогда раньше не слышала о Тенадж. Или о Куке. Петал? Нет, она не знала никого с такими именами. Она живет здесь уже больше года и не знает, что стало с прежними жильцами.

– Я знаю только, что когда они съехали, то оставили жуткий бардак, – усмехнулась она.

Я вернулась к такси, благодарная водителю, что он меня подождал. Было уже почти десять, гравий на подъездной дорожке хрустел у меня под ногами. Поднялся ветер, меня била дрожь.

Мы сидели в машине, и я пыталась понять, что делать дальше. Сгущающаяся темнота давила на окна. Вот она, свобода, думала я. Это, наверное, самый смелый поступок за всю мою жизнь.

– Обо мне не волнуйтесь, – сказала я таксисту. – Я переночую на автовокзале, а утром разыщу маму.

– Нет, так не пойдет. Я не могу тебя бросить, – ответил он, глядя на меня через зеркало заднего вида. У него были добрые глаза. – Слушай, я сейчас позвоню жене. Она, наверное, еще не спит. Отвезу тебя к нам. У нас есть свободная спальня. Жена, я думаю, будет не против тебя приютить. Нельзя оставлять молодую девчонку одну в чужом городе. Кстати, меня зовут Билл.

– В меня Фронси, – сказала я.

– Фронси?

– Ага. В честь героини из книжки, которую мама любила в детстве.

Мы остановились у телефонной будки. Я ждала в машине, пока он звонил домой. Его жена, как он и предполагал, была вовсе не против меня приютить.

– Хотя она и ворчала, что мне пора прекращать приводить домой посторонних людей, не предупреждая ее. – Он рассмеялся и снова завел машину.

В этом-то и заключалась вся суть шестидесятых, да? Не было посторонних людей. Никто из нас не был чужим. Мы все были своими.

– Мои родители познакомились на фестивале в Вудстоке, – сказала я.

– Правда? Я тоже там был. Это был удивительный опыт, – вспоминал он. – Многие уже и забыли, как это было. Как будто и не было вовсе. Но Хендрикс, блин. Одно только его выступление. Оно изменило всю мою жизнь.

– Моего брата-близнеца назвали Хендриксом. Как раз поэтому.

– Что, правда? Ого! И твоя мама по-прежнему живет здесь.

– Да, она художница. Ее зовут Тенадж.

– Твоя мама – Тенадж? Офигеть! – Он ударил ладонью по рулю. – Я знаю Тенадж. Ого! Мир действительно тесен. Она делает всякие классные стеклянные штуки. Мне нравится ее новая галерея. Она крутая, эта Тенадж. Они с Джесси оба крутые.

– У нее есть своя галерея?

И кто такой Джесси?

– Ага. Ты не знала? Называется «Магия найденных вещей». И мне нравится, как она повсюду таскает с собой малышку. Не расстается с ней ни на минуту. У Джесси нет шансов. Хлоя – стопроцентная мамина дочка.

Мне стало трудно дышать. Я уставилась в окно, чувствуя, как у меня что-то смыкается в горле. Начался дождь, и по стеклу стекали тонкие струйки воды. Билл продолжал что-то рассказывать. Но я его совершенно не слушала.

– Как я понимаю, ты редко видишься с мамой, – сказал он.

Я тихонько откашлялась.

– Да. Я живу в Нью-Гемпшире с папой. – Я на секунду умолкла и спросила как можно небрежнее: – А сколько сейчас этой малышке?

– На вид – года два. Она всегда в галерее вместе с Тенадж, буквально не слезает у нее с рук, как я уже говорил. Очень милый ребенок. Прямо как сладкая карамелька.

Два года, подумала я. Значит, она родилась примерно в то время, когда мы с Тенадж прекратили наши еженедельные телефонные разговоры. Мы поэтому и перестали общаться? Я помню, что сама перестала звонить. Я была занята: встречалась со Степным Волком, сочиняла плохие стихи, выпускала школьную газету и замышляла побег в Нью-Йорк. Мне как-то вдруг стало некогда ходить в свою старую телефонную будку.

Значит, я сама виновата. Это я перестала звонить. Между нами была прочная связь, мы были родственными душами, так ведь? Но я перестала звонить и поэтому пропустила момент, когда у нее началась новая жизнь. И мне не давала покоя мысль: почему она не догадалась связаться со мной? Я, конечно, не ожидала, что она позвонит прямо на папину ферму, но неужели она не могла написать мне письмо? Неужели она не могла позвонить Банни?

У меня разболелась голова.

– Знаете, – сказала я Биллу, – может быть, и не надо ничего затевать. Отвезите меня обратно на автовокзал. И я уеду домой на автобусе. Я… я не уверена, что хочу ее видеть.

– Нет, так не пойдет, – возразил таксист.

– Я… я хочу домой. Я сейчас не могу с ней встречаться.

Он резко выкрутил руль, подъехал к обочине, остановился, заглушил двигатель и посмотрел на меня. Его взгляд был встревоженным и печальным.

– Ох, подруга. Тебе очень больно, да? Я умею читать по лицам, с такой-то работой. Как только ты села в машину, я сразу понял, что у тебя какие-то проблемы. Ты приехала в чужой город и ищешь маму, а я тут разглагольствую о ее новой жизни. Прости меня, девочка, старого дурака.

– Вы тут вообще ни при чем. Просто… она вряд ли обрадуется моему появлению. Я хочу домой.

– Нет. Послушай меня. На свете нет такой мамы, которая не обрадуется приезду своего ребенка, тем более если ребенок проделал такой долгий путь. Она ужасно расстроится, если узнает, что ты была здесь и уехала, так с нею и не повидавшись. – Он посмотрел вперед сквозь лобовое стекло и опять повернулся ко мне. – Я не знаю, что произошло в твоей жизни и почему все так плохо…

– Я была просто ошибкой, вот что произошло. – И я расплакалась. – Она забеременела от моего папы в Вудстоке, а они совершенно друг друга не знали. Они стали жить вместе, а потом разошлись, и теперь никто не знает, что с нами делать. Мы с братом были ошибкой. Большой ошибкой.

– Ты не ошибка. Не ошибка, – с нажимом повторил Билл. – Не смей даже думать такое. Ничто из того, что было на этом фестивале, не может быть ошибкой. Просто не может, вот так. – Он пристально посмотрел на меня. Ты появилась в чудесный момент, когда в мире творилось волшебство. Что-то такое, чего никогда не было раньше. Там была музыка, и любовь, и предельное единение… Люди смеялись, любили друг друга, были щедрыми и делились своей любовью, как никогда прежде. Твоя жизнь зародилась именно в эти минуты. Тебя призвали на Землю всей этой радостью и любовью. Подумай сама! Твоя душа происходит из духа того самого времени!

Он завел двигатель.

– Вот что мы сейчас сделаем, дитя Вудстока. Мы поедем ко мне домой, и моя Дженни накормит нас. Ты, наверное, сегодня почти ничего не ела, да? Потом ты как следует выспишься в нашей гостевой спальне, а завтра утром мы пойдем в галерею и найдем твою маму. Она увидит тебя и сразу вспомнит о волшебстве. Обо всей этой любви. А если нет, я сам ей напомню.

Галерея Тенадж располагалась в крошечном помещении, в тихом маленьком переулке в стороне от главной магистрали, по соседству с кофейней. Из открытых дверей кофейни доносился запах яичницы с беконом, было видно, как посетители, сгрудившиеся вокруг барной стойки, разговаривают и смеются. У меня заурчало в животе. Утром Дженни предложила мне овсянку и тосты, но я была слишком взволнована и почти ничего не ела. Ночью я плохо спала, и теперь каждая клеточка моего тела была словно заряжена предвкушением встречи и страхом.

Билл довез меня до галереи, и я его уговорила не входить вместе со мной. Сказала, что справлюсь сама.

– Я себя чувствую смелой, как никогда, – сказала я, хотя меня буквально тошнило от страха. Тенадж когда-то рассказывала мне о самовнушении: когда ты мысленно повторяешь какое-то утверждение, твое подсознание воспринимает его как правду, и ты обретаешь нужный настрой. Или что-то вроде того.

Над дверью галереи висела деревянная вывеска с надписью «МАГИЯ НАЙДЕННЫХ ВЕЩЕЙ», сделанной красивым курсивом лавандового цвета с маленькими голубыми завитушками. Я не сразу вошла внутрь. Сначала долго смотрела на витрину. В голове что-то гудело, словно там поселился целый пчелиный рой. Когда я все-таки открыла дверь, над ней тихо звякнул колокольчик. Внутри царило буйство искусства и цвета: ярко-красного, бирюзового, желтого. На оштукатуренных стенах висели изделия из стекла, мозаика, вязаные шарфы, похожие на хвосты сказочных зверей. На длинных полках на боковой стене стояли стеклянные банки с разноцветными бусинами, повсюду были расставлены кресла, обитые тканью с животным принтом, пол покрывали яркие подушки и коврики. У входа стоял бирюзовый стол с кассовым аппаратом (выкрашенным в красный цвет).

В зале не было никакого. Откуда-то из задней комнаты доносился тоненький детский голосок и воркующий голос Тенадж:

– О, кто-то пришел. Пойдем посмотрим, кто там. Да, малышка?

И она вышла в зал.

Моя мама.

В последний раз мы с ней виделись, когда мне было десять. Я смотрела на нее. Длинная лоскутная цыганская юбка. Двухлетний ребенок, которого она прижимала к себе, усадив на бедро. Ее светлые волосы были темнее, чем мне запомнилось. Она скрутила их в пышный небрежный пучок на затылке. Она улыбалась своей «публичной» улыбкой, теплой, но обезличенной. Увидев меня, она застыла на месте. Ее лицо побелело от шока.

– Фронси! – воскликнула она. – Фронси? О боже. Ты уже совсем взрослая!

Я могла только догадываться, что она видит, глядя на нынешнюю меня, уже совсем взрослую. Мы с ней очень похожи: те же длинные светлые кудрявые волосы, те же голубые глаза. Я была высокая, в джинсах, кожаной куртке и ковбойских сапогах. Стиль, максимально приближенный к бохо. Чтобы сразу же напомнить маме, что я – ее дочь. Заявить о своих дочерних правах.

Малышка, сидевшая у нее на бедре, таращилась на меня, открыв рот. У нее были светлые кудрявые волосы и толстые красные обветренные щеки. Одета она была именно так, как, по всеобщему представлению, и должен быть одет ребенок-хиппи, которого демонстрируют широкой публике: в пестрый комбинезон, явно окрашенный вручную, и красные теннисные туфли. При виде меня малышка вынула изо рта пухлые пальчики, положила ручонки маме на щеки и с силой развернула ее лицом к себе:

– Смотли на меня, мама! Смотли на меня!

– Малышка, я и смотрю на тебя. Но ты глянь, кто пришел! Это же Фронси, мой пончик. Мы любим Фронси.

Она подошла ко мне и попыталась обнять. Я почему-то отстранилась. Может быть, из-за усталости и недосыпа. Может быть, мне не хотелось, чтобы Хлоя прикоснулась ко мне своими липкими от слюней и печенья ручками. На щеках Тенадж тоже остались размокшие крошки. Ее улыбка померкла. Она сделала шаг назад, и я заметила, как она посмотрела на чемодан у меня в руке.

– У тебя все в порядке? – спросила она. – Как … почему… что случилось? Как ты здесь оказалась?

Я смотрела на маму, на ее хипповский наряд, на ее украшения. Десятки браслетов из бусин и бисера, кольца на каждом пальце. Она была не такая, какой я ее помнила. Она казалась немного фальшивой. Как человек, который изображает из себя хиппи. Как актриса, которая хорошо подготовилась к роли, изучив этот образ. Раньше она носила цветастые лохмотья, небрежно накинутые на плечи, футболки, джинсы, украшенные яркой вышивкой, а теперь выглядела как хиппи из голливудского фильма. Как актриса со свежим лицом и естественной внешностью, готовая к съемкам крупным планом. Но я видела морщинки вокруг ее глаз, и, бог ты мой, она пользовалась подводкой. Она слишком сильно старалась, и это было противно.

Ей сейчас… сколько? Я быстренько подсчитала в уме. Она родила нас с Хендриксом в двадцать три – нет, в двадцать четыре, потому что она Скорпион, так она мне говорила, а значит, ее день рождения был в конце октября, – а мне было семнадцать. Значит, ей сорок один. Сорок один. Слишком старая для этого образа. Безусловно.

– Я приехала на автобусе. – Глаза щипало от слез, но я очень старалась не разреветься. – Приехала к тебе. Я не знала, когда уходила из дома, что у тебя… – Я не сумела договорить, сумела только взмахнуть рукой, охватив взглядом всю сцену: галерею, ребенка у нее на руках, украшения в футлярах на полках, даже ее подводку для глаз. У меня потекло из носа, и я опустила свой маленький чемоданчик на пол. Он упал, мне пришлось наклониться, чтобы его поднять и поставить нормально.

Когда я выпрямилась и опять посмотрела на маму, все вокруг было размыто, а она сама стояла как каменное изваяние. Как будто она не знала, что делать. Лицо у нее было грустное, сосредоточенное. Ее огорчило мое появление. Ей не нужна была ни я, ни все сложности, которые я с собой притащила.

– Ну, – наконец проговорила она, – я рада с тобой повидаться. А это Хлоя.

– Привет, Хлоя, – сказала я.

– Через месяц ей будет два годика.

Она улыбнулась, глядя на Хлою, словно та была настоящим сокровищем, воплощением всего небесного и святого на земле, и если у нее получится сосредоточиться на этом сокровище, то, возможно, я испарюсь. Просто исчезну, словно меня никогда и не было.

– Она очень милая, – сказала я.

– Два! – крикнула Хлоя.

– Да, – повторила я. – Ты очень милый маленький человечек двух лет от роду.

Ощущение было такое, словно мне дали под дых. Я смотрела на ее пухлые ручки, на ее светлые кудряшки в точности, как у меня, на ее красные щечки, на то, как по-собственнически эта Хлоя сидит на бедре у Тенадж, как хватает ее за лицо, вертит им, как ей вздумается, – и меня затошнило. От того, как она прикасается к моей маме. Как она ей владеет. Наверняка так же, как я сама в детстве, давным-давно.

– Да, моя жизнь приняла несколько неожиданный поворот, – объяснила Тенадж. – Во-первых, я вышла замуж. Та-дам! Представляешь?

Но ты говорила… ты САМА ГОВОРИЛА… что замужество вредно для женщин. Что ты – вольная птица.

– За Кука? – хрипло спросила я.

– За Кука? Нет! Господи, конечно, нет. Ему-то уж точно ничего не светило.

– Мне два, мама! – сказала Хлоя. – Два! Два! Два!

– Да, солнышко, тебе два. Я вышла замуж за парня по имени Джесси. Он музыкант. Вроде как новичок в этой области, но очень талантливый. Он хороший. Он – будешь смеяться – меня успокаивает. Я использую его колебательную энергию для достижения успеха. Понимаешь? Это не преступление – стремиться к успеху. – Она улыбнулась и пожала плечами. – Это полностью новый подход.

– Круто, – сказала я таким тусклым голосом, какого никогда в жизни не слышала от себя. Как будто мой рот был набит ватой. – Я за тебя рада. Я даже не знала, что ты считала преступлением стремление к успеху.

Она принялась говорить о себе, но выглядела при этом какой-то нервной. Она сказала, что не придерживается общепринятых представлений, что «художник должен быть голодным». Я понимала, почему она нервничает. Из-за меня. Я ненавидела эту холодную, каменную обиду, поселившуюся в моем сердце. Однако я понимала, что это уже не моя мама. Совсем не моя. Она говорила о жизни, об успехе, о Вселенной, о сбывшихся мечтах, о чуде найденных вещей. О трансформации. Связанной с изготовлением ювелирных изделий. Бла-бла-бла… И о трансформации, связанной с небом, с детьми и со светом. Но ничего обо мне. Как будто я совершенно чужой человек, просто очередная покупательница, пришедшая в галерею, чтобы выбрать себе украшение, а заодно и задуматься о жизненном выборе.

– Тебе нравится моя галерея? – спросила она. – Правда, волшебное место?

– Да, здесь красиво.

– И так много света! Этот свет заземляет. Но в то же время как будто дает мне крылья. Понимаешь? Здесь все идеально, как в священном пространстве. В храме искусства.

– Да.

– Помещение мне нашел Джесси. И ты не поверишь, но у меня есть наемные сотрудники! Представляешь? Теперь я начальница и нанимаю людей на работу!

– Ага.

– Вселенная, безусловно, умеет преподносить нам сюрпризы, – восхищалась она. – Я встретила любовь всей своей жизни, и теперь у меня есть ребенок… ну это понятно. – Может быть, мама увидела мое лицо или вдруг осознала, сколько лет мы не виделись, потому что она осеклась и замялась, а потом сказала: – Слушай. Извини, если я выпала из общения. Просто так трудно понять, стоит ли мне… я не знаю… навязываться. У тебя своя жизнь.

– Да, – натянуто проговорила я. – У тебя много всего произошло.

Мы не будем упоминать, что ты лгунья и лицемерка, которая так запросто отказалась от всех своих слов. Ты говорила, что когда-нибудь мы будем вместе. Ты говорила, что никогда больше не выйдешь замуж. Ты говорила, что женщины должны жить для себя, для своего творчества. Ты говорила… ты говорила…

– У нас обеих много всего произошло, – сказала она.

Она замолчала и принялась ковырять пальцем ботиночек Хлои, как будто счищая прилипшую крошку.

– Ты не хочешь спросить, почему я приехала? – задала я вопрос.

Она рассмеялась.

– Если честно, то я боюсь спрашивать.

– Ну… – Я сделала глубокий вдох. – Я сбежала из дома.

– Этого я и боялась, когда увидела у тебя чемодан. Твой папа знает, что ты поехала ко мне?

– Сейчас, наверное, уже знает. Я оставила Банни записку. Вчера утром я добралась до Манчестера и села в автобус.

– Вчера утром, – медленно повторила она.

Она не спросила: «А где же ты ночевала? Как ты себя чувствуешь? Ох, мой бедный ягненочек, у тебя все в порядке?»

– Мольська, мама. Я хотю молоська, – пролепетала Хлоя и потянула Тенадж за майку на тонких бретельках. Крутанувшись на месте, почти как балерина, мама опустилась на пол, уселась по-турецки и задрала майку, чтобы Хлоя прильнула к ее груди. Мелькнул коричневый набухший сосок и тут же исчез в широком влажном ротике Хлои.

Я не то чтобы была в шоке, просто немного опешила от неожиданности и маминой беспрекословной уступчивости. Я ни разу не видела, чтобы она так легко подчинялась чужим приказам.

– Для нее я – ходячая молочная ферма, – рассмеялась она. – Вот так мы и живем. Она не слезает у меня с рук и периодически требует молока. Я почти перестала делать украшения и рисовать, одна рука постоянно занята. Вот такая она, моя новая жизнь.

– Молосько, – проговорила я.

– Да.

На мгновение мы замолчали. Я попыталась сделать глубокий вдох, посмотреть на луч света, льющийся сквозь широкую витрину, на отблески радуги на стене. Я следила за светом; он дробился в стеклянных сосульках-призмах, висевших в витрине. Хлоя громко чмокала, мама с умилением глядела на нее.

Я уселась на пол рядом с ней и рассказала ей все, что она должна знать. Все, о чем должна была спросить хорошая мать. Я сказала, что у меня нет ее нового номера телефона, и поэтому я не смогла ее предупредить, что приеду. Сказала, что не могу больше терпеть папин авторитаризм, что он запретил мне поступать в Нью-Йоркский университет. И о том, как ехала на автобусе и как вышла из дома еще до рассвета. Как оставила Банни записку. А еще что я собиралась написать папе и Мэгги, мол, я в безопасности, и со мной все хорошо. И рассказала, как познакомилась с таксистом по имени Билл и его женой Дженни: они приютили меня на ночь, а утром Билл довез меня до галереи.

– У меня только один вопрос. – Маме все же пришлось оторвать взгляд от Хлои и посмотреть на меня. – Чего ты ждешь от меня? Что я, по-твоему, должна сделать?

– Ну… – Я нервно сглотнула. Я все еще надеялась на сочувствие. Мне было бы приятно услышать от мамы что-то вроде «Ты ж моя бедная девочка, иди, я тебя обниму». – Вообще-то, я хотела окончить здесь школу. До конца учебного года осталось несколько месяцев, и я надеялась, что потом ты поможешь мне оплатить учебу в университете или найдешь мне работу в Нью-Йорке. У тебя много знакомых художников и других творческих людей, и я подумала, что могла бы пожить у тебя до конца школы, и…

– Ясно, – сказала она.

– Я писатель, – сообщила я ей не без гордости. – Я это знаю. Я редактор школьной газеты, и все мои учителя говорят, что у меня настоящий талант, и я на отлично сдала экзамен по выявлению академических способностей, и меня приняли в Нью-Йоркский университет… А папа не отпускает меня в Нью-Йорк! Он даже запретил мне подавать документы на поступление. Пришлось делать все втайне. Он говорит, что я должна оставаться на ферме, но мы с тобой знаем, что это лишь потому, что когда-то ему самому пришлось остаться. Он вымещает на мне свое разочарование в жизни, и я не хочу это терпеть. Не хочу и не буду.

Мама нахмурилась:

– Представляю, как тебе трудно.

Я уставилась на нее.

– Да! Я об этом и говорю. Мне очень трудно. Практически невыносимо. Я так жить не могу. Я не хочу тратить жизнь на какую-то ферму. Я хочу быть писателем, творческим человеком. Я такая же, как ты, мама. Ты не смогла жить на ферме, и поэтому я знаю, что ты меня понимаешь. Я не могу там остаться.

Я ждала ее ответа.

Хлоя, все еще сосущая грудь, засунула пальцы в рот Тенадж.

– Слушай, – сказала я. – Я могла бы помогать тебе в галерее, присматривать за Хлоей. Возьми меня на работу. Я буду делать все, что ты скажешь. Мне просто нужно уехать из дома. Папа меня наказал, запретил вообще все. Он не слушает никаких доводов разума. Мне даже дали частичную стипендию, но он не хочет доплачивать разницу. Рядом с ним было ужасно весь год. Я больше так не могу. Я просто не выдержу.

Мои глаза жгло от слез.

– Милая, – негромко произнесла она. – Я не… я не могу…

– Мама, пожалуйста. Чего ты не можешь? Ты больше не можешь быть моей мамой? Не можешь помочь своей дочери? Посмотри на себя! У тебя все хорошо. У тебя есть галерея, ты добилась успеха. А я прошу только о том, чтобы пожить у тебя несколько месяцев и чтобы ты дала мне возможность заработать немного денег, пока я не уеду в Нью-Йорк. Пожалуйста, мама!

– Фронси, у меня просто нет места. Мы живем в крошечном доме, и я…

– Я могу спать на диване.

– Нет, – сказала она. – Так не пойдет. Солнышко, я…

– У тебя в доме всегда спали гости! В этом-то и заключался весь смысл шестидесятых! Люди помогали друг другу…

– Сейчас все по-другому, – тихо проговорила она. – Сейчас уже восьмидесятые. У меня новый муж и ребенок…

Я ее перебила:

– Все ясно. Ты просто не хочешь, чтобы я жила у тебя. Знаешь что? На самом деле я тебе не нужна, да? Как будто мы с тобой больше не связаны, как будто я – не твой ребенок. На всякий случай напоминаю, если ты вдруг забыла: у тебя трое детей.

– Солнышко, ты всегда будешь моим ребенком…

– Нет, – снова оборвала ее я. Все кусочки впервые сложились в единую картинку: ее отсутствие, ее молчание, ее нежелание предпринять хоть какие-то усилия. – Нет, это неправда. Ты меня бросила. Ты позволила папе отцу забрать нас с Хендриксом и увезти в Нью-Гемпшир, когда нам было четыре года, и ты не сделала ничего, чтобы нас удержать. Ты просто нас отпустила. Я помню тот день. Ты попрощалась, и всё. Как ты могла? Как ты могла отпустить своих детей?! И ты обещала, что приедешь за нами при первой возможности. Только ты не приехала. Ты меня бросила.

Хлоя прекратила сосать грудь и уставилась на меня.

Мама долго молчала, а потом тихо проговорила:

– Я не надеюсь, что ты все поймешь правильно. Но мне казалось, что моя с ним борьба ни к чему хорошему не приведет. Кроме того, я знала, что у вас будет хорошая жизнь. Мне было очень тяжело с вами прощаться. Это было самое страшное, что мне пришлось сделать в жизни. Но я знала, что Банни о вас позаботится и будет любить и что на ферме с отцом у вас будет стабильность. У вас будет нормальное общество, а не компания людей, которые только и делают, что курят, принимают вещества и не умеют зарабатывать деньги. Здесь была не такая идиллия, как вам казалось, и я не знала, сумею ли позаботиться о вас как положено. Неужели ты не понимаешь? Нет, правда, Фронси… Семейная ферма – что может быть ближе к нормальной семье? И твой отец – хороший, трудолюбивый человек, серьезный и сильный. Я знала, что он вырастит вас обоих. И думай что хочешь, Фронси, но я была не уверена, что мне самой хватит на это сил.

Я покачала головой. Мне казалось, что я сейчас упаду в обморок. Как будто в мозг перестал поступать кислород.

– Неужели ты по нам не скучала? Это же кем надо быть?! Ты даже не добивалась свиданий. Мне пришлось взяться за дело самой. Когда мне было шесть лет, именно я настояла, чтобы мы приезжали к тебе, чтобы мы встречались, как определил суд. Ты вообще помнишь, как это было?

Она поджала губы, посмотрела на Хлою и опять приложила ее к груди.

– Конечно, я помню. И я очень тебе благодарна. И тебе, и твоей бабушке. Ты даже не представляешь, каково было мне. У меня совсем не было денег. И я не могла подать на него в суд, чтобы добиться свиданий. Потому что в итоге вышло бы только хуже.

– Это ты сейчас так говоришь.

Я пытался понять, давно ли я злилась на маму, даже не подозревая об этой злости. Я ее ненавидела. Однажды на уроке естествознания наш учитель показал нам кусок окаменевшего дерева. С виду вроде бы самая обыкновенная деревяшка, сказал он, но теперь это камень. Мое сердце тоже окаменело. Я прямо чувствовала, как оно превращается в камень, пока я сижу рядом с ней у нее в галерее.

Мы долго молчали, а потом она проговорила:

– Я люблю тебя, Фронси, хотя, может быть, для тебя это не очевидно. Но иногда это и есть любовь: отойти в сторону и позволить другому жить той жизнью, которая у него и должна быть. И скажу тебе кое-что еще. Конечно, тебе досталась нелегкая доля. А кому вообще легко? Ты могла бы вырасти в идеальной семье, с мамой и папой. Но все получилось иначе. Ну так забей и живи дальше! Почти каждому человеку хоть чего-то да не хватает для счастья. Почти у каждого в жизни чего-то недостает. И не стоит убегать из дома из-за маленькой глупой неровности на дороге. Твой отец не пускает тебя в университет в другом городе? Так иди в местный колледж. Хочешь писать книги? Так садись и пиши! Что тебе мешает? Думаешь, я дожидалась, когда кто-то придет и объявит меня настоящим художником? Нет! У меня не было денег на материалы, и я делала украшения из всего, что находила на улице. Год за годом я набивала руку, шаг за шагом оттачивала мастерство и все это время твердила себе, что непременно добьюсь успеха. И ты делай так же. Придумывай собственные истории из сырья своей жизни. Тяготы и страдания тебя не убьют. Писать, переписывать по сотне раз и разбираться по ходу дела – это тебя не убьет. И даже если ты не поступишь в Нью-йоркский университет, это тоже тебя не убьет.

Хлоя оторвалась от маминой груди и прикоснулась к ее подбородку, словно все понимала. Мама ей улыбнулась и прижалась лбом к ее лбу.

– Я малыска, – сказала Хлоя.

Тенадж снова ей улыбнулась.

– Да. Ты малышка.

«Нет, – хотелось мне крикнуть. – Это я малышка!»

Над дверью звякнул колокольчик, и в галерею вошла небольшая компания покупателей. Тенадж обернулась к ним с лучезарной улыбкой:

– Доброе утро! Выбирайте, смотрите, а если будут вопросы, обращайтесь ко мне. Не стесняйтесь.

Я резко поднялась. Мне не на кого было рассчитывать, кроме себя. Эта воздушная легкость, это отсутствие опоры неожиданно вскружили мне голову. Как будто у меня в макушке образовалась дыра, и воздух свободно циркулировал по всему телу. У меня даже не было никакой жалости к себе. Я просто очень остро почувствовала, что у меня открылись глаза на правду, о которой, возможно, все остальные уже давно знали: что Тенадж нельзя доверять. Она вся – сплошное притворство. Я мечтала быть такой, как она. Мне хотелось, чтобы она меня приняла, чтобы она мной гордилась, рассказывала мне истории, занималась искусством вместе со мной и впустила меня в свой удивительный мир. Я хотела, чтобы она увидела, как сильно я на нее похожа, что всегда раздражало отца.

– Мы о вас прочитали в журнале «Янки», – сказала седовласая женщина.

– Правда? – Улыбка Тенадж стала еще лучезарнее. Она буквально стелилась перед этой женщиной. Мне было противно на это смотреть. Она встала, усадила Хлою себе на бедро и поправила топик. – Я помню то интервью. Мы провели замечательный день с тем репортером. Мне очень понравились его фотографии. Вам тоже понравились? Он действительно понял мои работы, преобразующую силу найденных предметов.

– Да, чудесные снимки, – отозвался спутник женщины, пожилой джентльмен в твидовом костюме.

Они говорили взахлеб: фотографии, бусины, свет. Все всегда сводится к свету. К этому, мать его, свету. Это так важно, чтобы в окна светило солнце, а стены были покрыты белой штукатуркой. И чтобы вокруг было много стекла. А как же иначе?

Я протолкалась к двери, подхватила свой чемодан и вышла на улицу. Остановилась на тротуаре и огляделась по сторонам, пытаясь придумать, что делать дальше. Ощущая движения воздуха на коже, в особенности на мокрых от слез щеках.

«Чего тебе хочется больше всего?» – спросил внутренний голос.

Сейчас мне хочется есть.

Я зашла в крошечный ресторанчик неподалеку от галереи. Зал был почти полон, но мне удалось сесть за столиком у окна. Я заказала сэндвич с яичным салатом и порцию картофеля фри. Я смотрела на улицу. И совершенно не представляла, что делать дальше.

Когда я уже доедала свой сэндвич, в ресторанчик ворвалась Тенадж и уселась напротив. Хлои с ней не было. Она прикоснулась к моей руке.

– Малышка, мне надо сказать тебе кое-что важное.

У меня мелькнула мысль, что, наверное, она передумала. Наверное, она поняла, кем я могу стать для нее.

– Просто выслушай меня, ладно? – продолжала она. – Может быть, я не та мать, которую ты выбрала бы сама, но редко кому достаются родители, о которых можно только мечтать. Я не могу предложить тебе тихую домашнюю жизнь и печенье после школы…

– И, как я понимаю, даже гостевой диван в своем доме.

– Да, даже диван. Но, кроме творческих генов, которые ты унаследовала от меня… – тут она улыбнулась, – я могу заявить тебе со всей ответственностью, что ты на верном пути. Но тебе надо вернуться домой. Я умею читать энергии, и я вижу, как сложится твоя жизнь. Судьбе не угодно, чтобы ты была здесь. Твоя настоящая жизнь ждет тебя в другом месте. У тебя все будет прекрасно, Фронси. Ты найдешь и успех, и любовь, но твой путь не всегда будет легким. Ты веришь в незримые потусторонние силы?

Я закатила глаза:

– Нет, не верю.

Она опять улыбнулась.

– А вот я верю. Они существуют, малышка. Магия очень даже реальна.

– Зачем мне тебя слушать? Ты говорила, что замужество вредно для женщин и что женщина счастлива, только когда независима и свободна. И посмотри на себя! Вышла замуж за какого-то случайного парня, завела ребенка, который не отпускает тебя ни на секунду. Ты сама говоришь, что у тебя нет возможности заниматься искусством. Раньше ты говорила, что искусство – это самое главное в жизни. Ты так говорила!

Ты говорила… ты говорила…

Она вновь улыбнулась и пожала плечами.

– Ну да. Говорила. Но люди меняются, наши взгляды меняются. И я тебя не виню. Я понимаю, почему ты так злишься. Потому что у меня родился еще один ребенок. Но я влюбилась, Фронси, и не могла противиться этому чувству. Ты тоже когда-нибудь встретишь свою любовь. Только одно маленькое предостережение: не соглашайся на то, чего не хочешь. То есть я знаю, что ты хотела бы поступить в Нью-Йоркский университет, но пока, может быть, это несбыточное желание. Но когда-нибудь ты поймешь, что действительно означают твои желания. И ты добьешься успеха. Я знаю.

Я резко отодвинула тарелку с недоеденным сэндвичем. Внутри все бурлило от злости. Я швырнула деньги на стол и подхватила свой чемодан. Уже в дверях обернулась к Тенадж и сказала:

– Ты даже не спросила о Хендриксе. Какая же ты после этого мать? Тебе стоило бы хорошенечко присмотреться к себе.

Я совершенно не представляла, что делать дальше, но чувствовала себя раскованной и свободной, словно заряженной собственной злостью. Я бродила по городу и размышляла, каким фальшивым кажется это место теперь. Толпы туристов ходят по магазинам и даже не понимают, что Вудсток должен был стать настоящим пристанищем для художников, но художники продались за успех и достаток и теперь просто потворствуют обывательским представлениям об искусстве. Это все глупость и чистая коммерция.

Чуть позже я позвонила Джаду и сообщила, что теперь я официально ненавижу маму. Он сочувственно выслушал мой рассказ и ни разу не сказал мне, что я идиотка, раз решила поехать сюда.

– Кажется, твоя мама совсем потерялась. Хочешь, я за тобой приеду?

– Нет, – ответила я. Меньше всего мне хотелось вернуться домой, поджав хвост, как побитая собака. – Я пока задержусь здесь и попробую сообразить, что делать дальше.

На самом деле я понятия не имела, что делать. Попытаться устроиться на работу? Обратиться в местную школу, чтобы меня приняли доучиться в выпускном классе? Может быть, говорила я Джаду, именно здесь я и стану писателем. Это будет хороший опыт, который определит мою жизнь и даст мне повод взяться за перо.

Потом я позвонила Хендриксу и сообщила, что он был прав насчет Тенадж.

– Давай больше не будем называть ее Тенадж, – предложила я. – С этой минуты она для меня только Джанет.

Он рассмеялся.

– Значит ли это, что ты теперь Фрэнсис?

– Конечно, нет. Фронси – красивое имя. – Я нервно сглотнула. – Дома сильно взбесились, когда узнали, что я сбежала?

– Ну да, – сказал он. – Мэгги с папой из-за тебя разругались.

– Значит, у меня проблемы?

– Не знаю. Когда ты вернешься?

– Не знаю. У меня есть блокнот, и я, наверное, буду писать мемуары о том, как все ужасно в жизни. И что ты никогда не начнешь новую жизнь, если не будешь готов к одиночеству и лишениям.

– Господи, Фронси. Тебе обязательно нужно, чтобы все было так плохо? Ты не можешь чуть-чуть подождать, подчиниться отцу, а потом уже делать что хочешь?

– Нет, – сказала я. – Не могу. И тебе не советую.

Позже, когда уже стало смеркаться, я сидела в парке и делала записи в блокноте, вдруг подъехала машина и остановилась прямо напротив меня. Водитель посигналил, и я раздраженно подняла голову. Я как раз дошла до пятой страницы, где описывала мучения отвергнутой дочери ведьмы и фермера.

Это была Мэгги – кто бы мог подумать. Она опустила окно и высунулась наружу. Я старалась на нее не смотреть.

– Привет! Сядешь в машину? – В ее голосе не было злости. Она разговаривала совершенно спокойно, словно все было нормально.

– Что ты здесь делаешь?

Сама толком не поняла, как так вышло, но я взяла свои вещи, подошла к машине и, пару секунд потоптавшись на месте, уселась на переднее сиденье рядом с ней. Внутри свербело какое-то странное чувство: что-то вроде облегчения, смешанного с печалью от поражения. Мое сердце было разбито, но все-таки я ощущала себя очень сильной. Потом надо будет подумать, как передать эти эмоции на бумаге.

Взявшись двумя руками за руль, Мэгги повернулась ко мне. Она не улыбалась, но и не хмурилась. Просто смотрела.

– Даже не знаю. Просто проезжала мимо и подумала, что тебе, может быть, будет приятно увидеть знакомое лицо.

Я уставилась на нее:

– Ты не просто проезжала мимо.

– Да, – сказала она. – Ты меня раскусила.

Мы сидели в машине, и она говорила, что Вудсток – симпатичный маленький городок, но ее бесит вся эта хрень о любви и мире, не подкрепленная ничем конкретным. Я впервые в жизни услышала от нее слово «хрень». Она сказала, что характер формируют практичность и чувство долга, а не эти «порхания в воздухе», оторванные от реальности. Характер формируется, когда ты оплачиваешь счета и упорно работаешь, чтобы добиться того, чего действительно хочешь от жизни. Характер – это ты сама, когда отбросишь все лишнее. И тогда люди скажут: «У нее есть характер. На нее всегда можно рассчитывать».

Она сказала, что ей не понравилось, как со мной обращался отец. Сказала, что он не всегда бывает справедливым. Но она с ним поговорила и добилась, чтобы он согласился отпустить меня в Нью-Йоркский университет. Но им хочется, чтобы первые два года после школы я жила дома и училась в местном муниципальном колледже. За это время я накоплю денег и чуть-чуть повзрослею, прежде чем ехать в Нью-Йорк. Мне показалось, что Мэгги надеялась, что за эти два года я передумаю насчет Нью-Йорка. Но я точно знала, что не передумаю.

– В общем, такие условия. Если нравится, то соглашайся. Не нравится – не соглашайся. Мы внесем часть денег за твое обучение. Тебе, конечно, придется работать, но кто не работает ради высшего образования? Это тоже воспитывает характер, – добавила она. – Ну, что ты решила? Хочешь вернуться домой?

Я кивнула и прислонилась головой к окну.

Мэгги завела двигатель и включила поворотник.

– Все будет хорошо. – Она потрепала меня по колену. – Просто не надо все драматизировать, понимаешь? Жизнь будет такой, какой ты сама ее сделаешь. Если видишь себя жертвой, то так будет всегда.

За окном, под темнеющим небом, проплывали поля, похожие на полотна зеленого бархата, и сосновые леса.

Через сотню миль, когда мы уже выехали на шоссе, Мэгги сказала:

– Когда я вышла замуж за твоего папу… когда простила его за все, что он сделал со мной, с нами… Я сумела простить. Потому что я знала, что люблю его и всегда буду любить. Поэтому я приняла его обратно. Это не идеальные отношения. Но идеальных в принципе не существует. Нужно иметь твердый характер, чтобы смириться с несовершенством и просто жить. Что-то менять, если можешь, и быть готовой жить с тем, чего ты не изменишь при всем желании. В какой-то момент я окончательно осознала, что и не стала бы ничего менять. Ни в твоем отце, ни в тебе, ни в Хендриксе. Даже если бы могла.

Я смотрела на освещенную фарами дорогу, и меня впервые осенило, что, может быть, я ошибалась насчет Мэгги. Она провела за рулем много часов, чтобы спасти меня, и не разговаривала со мной как с пятилетним ребенком. Или как с малолетней преступницей.

– Слушай, – чуть позже проговорила она. Мэгги повернулась ко мне и улыбнулась. – Ты очень умная девушка, Фронси, и я тобой горжусь. Наверное, я не должна этого говорить, но даже то, что ты убежала из дома и поехала к маме, уже многое говорит о твоем характере. Так я и сказала твоему отцу. Ты сама выбираешь, как тебе жить. Ты готова бороться за свою мечту. Мне нравится это качество в людях. И я… я обещаю тебе помогать. Я на твоей стороне, ты сама знаешь. Наверное, надо было объяснить тебе это раньше.

Я прошептала:

– Спасибо.

Впервые в жизни она назвала меня Фронси. И внезапно все стало иначе: я тонула в унынии, а Мэгги бросила мне спасательный круг.