В средних и старших классах тайные разговоры с мамой по телефону были моим спасательным кругом. Девочки в школе не желают с тобой дружить? А тебе что до их мнения? Главное – любить себя. И смеяться над всем, что мешает этой любви. И еще одна важная вещь, наставляла она: надо всегда оставаться собой, даже если ты странная и слегка не от мира сего и не можешь устроиться в жизни.

– Может быть, ты не будешь понимать, кто ты такая, но помни: этого никто о себе не знает. Никто. Те люди, которые думают, будто у них все схвачено? Да что они понимают?! Надо просто любить всех вокруг, – говорила она. – Пролей свою любовь в мир. На всех, кого, как тебе кажется, ты ненавидишь. И на это своего Дэвида Билли…

– Билли Дэвида.

– Да, на него. И на всех, кто еще в ней нуждается. Тот же Хендрикс, мой бедный ягненочек. Ему так не хватает любви. Нет, нельзя называть его «бедным ягненочком». Это его ограничивает. Я его буду себе представлять радостным и здоровым, процветающим в безопасности и любви. Случайностей не бывает. Все происходит не просто так. Даже то, что с ним произошло на реке. Это не просто несчастный случай. Зачем-то оно было нужно. Мы все пребываем в той точке, где нам суждено быть.

Я сказала, что этот несчастный случай означает, что мы с ней больше не можем быть вместе. Он означает, что я осталась одна.

– Нет, – возразила она. – Ты не одна. Мы с тобой нашли еще более глубокий и личный способ общения. Это наш с тобой секрет, Фронси. Я обожаю секреты.

Однажды я ей сказала как бы невзначай:

– Слушай, а расскажи мне о Вудстоке. И как вы познакомились с папой. Я хочу знать всю историю.

– О господи, – рассмеялась она. – Тебе вряд ли понравится вся история. Там есть фрагменты, которые можно назвать неприличными.

Мне тогда было пятнадцать. Мы с ней постоянно говорили о чем-нибудь неприличном. Это была наша фишка.

– Это история вашей любви, – удивилась я. – Что может быть неприличного в истории любви? К тому же это история моего происхождения, и у меня есть право знать, разве нет?

Я была готова часами слушать истории о любви, потому что была влюблена в Билли Дэвида, и однажды мне жутко влетело от Мэгги за то, что я целовалась с ним в его машине на подъездной дорожке к ферме средь бела дня. А когда меня наказали и не выпускали из дома по вечерам, Билли Дэвид две ночи подряд приезжал и стоял под моим окном, когда все уже спали. Это было очень романтично. Я сидела на подоконнике, он стоял внизу, на утоптанном снегу, и мы общались на языке жестов: «Я тебя люблю».

– Меня вряд ли шокирует твой рассказ о Вудстоке, – сказала я.

Я уселась прямо на пол в телефонной будке, в тесноте и грязи, посреди помятых фантиков от конфет, рядом со старой монеткой в один цент, которую кто-то здесь уронил так давно, что она вплавилась в бетонный пол.

– Ну ладно, – согласилась она, и я затаила дыхание. – Сначала маленькая предыстория. В шестьдесят девятом мне было двадцать три года. Я была на пять лет старше твоего папы. Я считала себя очень опытной и искушенной. И поехала на фестиваль в Вудстоке, так как хотела познакомиться с музыкантами, которые там выступали. Но не потому, что была их фанаткой. И не для того, чтобы с ними замутить. Я хотела делать для них обложки альбомов. Решила, что познакомлюсь с кучей музыкантов и буду писать их портреты – и так стану известным художником. Со мной поехала Сисси, моя лучшая подруга. И мы взяли с собой еще одного парня, который нравился нам обеим. Как его звали? Не помню. А, точно! Гэри Стивенсон. Он был симпатичным. Весь такой из себя артистичный. Очень-очень сексуальный. Он разговаривал с полузакрытыми глазами. И у него была борода. Нам нравилась его борода. И манера носить джинсы. Очень низко на бедрах. Еще он никогда не надевал нижнее белье. Говорил, ему нравится ходить без трусов. Мол, так свободнее. – Она рассмеялась.

Я молчала. На всякий случай. А то вдруг она вспомнит, что я ее дочь, и начнет цензурировать все пикантные подробности. Но она продолжала:

– Мы поехали в Вудсток на моем стареньком «жуке» – фольксвагене шестьдесят пятого года. Я его называла Ящером Луи. Ха! Ты бы видела эту машину. Совершенно кошмарного зеленого цвета – выцветшей ящерицы. Хотя мне он казался красивым. Это была моя первая машина. Заднее окно было совсем-совсем крошечным, шириной в четыре дюйма и столько же высотой. Сквозь него почти ничего не было видно, потому что стекло помутнело от дыма всего, что мы там курили. Все, кто садились в моего Ящера, сразу балдели от одного только запаха. Ты меня слушаешь?

– Да, конечно.

Ее голос стал мечтательным и рассеянным:

– На шоссе из Олбани были сплошные машины – бесконечным потоком. Мы жили не так уж и далеко, всего в часе езды, но на всю дорогу была пробка. Потому что все ехали на ферму Макса Ясгура, где проходил фестиваль. Когда мы подъехали ближе, движение встало намертво, и мы все вышли из «жука». Стояли, знакомились, разговаривали. Курили. А кто-то и вовсе пошел пешком, бросив машины за пять-шесть миль от фермы. Боже, какие там были люди! Я никогда не встречала сразу столько веселых, счастливых людей. Мы все были под кайфом и пели песни. Я пела Джони Митчелл, и…

Мне не хотелось ее перебивать, но она явно грозила скатиться в ненужное долгое отступление.

– А как вы познакомились с папой? – подсказала я.

– С папой. Давай-ка вспомним. Он приехал в Вудсток со своим приятелем. Кажется, его звали Том. На шоссе, когда движение встало, они оказались рядом с нашей машиной. Все получилось случайно – если ты веришь в случайности, а я в них не верю. На все есть причина. Так или иначе, наши машины стояли рядом. Роберт с Томом вышли и мы тоже. Роберт пил пиво, мы разговаривали и смеялись, и мне казалось, что все вокруг – мои лучшие друзья, как будто нас пригласили на одну большую вечеринку. У меня постоянно мелькала мысль: вот это да! Я еще никогда не встречала стольких людей так похожих на меня! Мы предложили новым друзьям покурить, а Роберт угостил нас пивом. Я никогда в жизни не пила пиво, потому что считала, что его пьют только алкаши. В те времена люди строго делились на тех, кто употребляет, и на тех, кто пьет. И я была из первых, но Роберт сказал, что мне обязательно надо попробовать. Он посмотрел на меня, и знаешь, Фронси… он был таким… таким застенчивым и нескладным. – Она рассмеялась. – Совсем мальчишка, который как бы еще не дорос до своего нового взрослого тела. Длинный, худой, неуклюжий. Он был похож на большого щенка, который путается в своих лапах, потому что еще не привык к собственным габаритам. Длинные тощие ноги, большие ступни и большие руки. И эта шея, белая, как молоко, даже когда он краснел. А он постоянно краснел и смущался! На мне была длинная цветастая юбка и топик с одной бретелькой, которая постоянно сползала с плеча, – я видела, как твой папа смотрел на мои сиськи и тут же отводил взгляд, потому что ему было неловко. У меня к тому времени было уже много парней, но никто из них не был таким, как твой папа. Мы все были пресыщенными, искушенными в любви. Ничего нового мы для себя уже не открывали. А Роберт выделялся из всех. Он был таким свеженьким, таким наивным. Он не курил и никогда в жизни не видел столько любви, секса, грязи и хиппи. Он и выглядел как настоящий фермерский мальчик: джинсы с высокой талией, короткая стрижка, как у Ричарда Никсона, клетчатая рубашка. Кроме меня никто даже не обращал на него внимания. Да! Еще у него были красные, обгоревшие на солнце уши. Они так нелепо торчали, такие большие, словно их оторвали от кого-то другого и прилепили ему, – люблю недотеп. Я подошла к нему, сняла с себя бусы и надела их ему на шею, а он покраснел так, что аж задымился. Я случайно коснулась пальцами его щеки, и нас обоих как будто ударило током. Я прямо почувствовала, как по всему моему телу прошло электричество.

– У тебя было предчувствие, что ты выйдешь за него замуж и он станет отцом ваших детей?

Она рассмеялась.

– О боже. Конечно, нет. Я ни о чем таком даже не думала. Ни о замужестве, ни о детях, ни о чем другом. Я приехала в Вудсток повеселиться и завести разные знакомства, чтобы прославиться.

Она сказала, что, когда они добрались до фермы, где проходил фестиваль, уже успело стемнеть. И они даже и не дошли до главных ворот, а пролезли через дыру в заборе.

– Все просто валом валили на фестиваль. Концерт был бесплатный. Играла музыка, люди танцевали, разговаривали. Одна девушка сказала: «Мне кажется, здесь я нашла всех своих настоящих сестер и братьев!» А потом мы с Робертом разложили свои спальные мешки на свободном местечке и еще долго ходили по полю, разглядывая толпу. И смеялись. Мы смеялись без умолку. Там были палатки, где продавали еду, кальяны и трубки, плакаты, бусы и всякие разные штуки. Я рассказала Роберту, что делаю украшения из стекла и вяжу ожерелья. Мы сели на землю и ели один гамбургер на двоих. К нам подошла девочка лет пяти, пристроилась с нами, и Роберт отдал ей свою половину гамбургера. Мне это понравилось. Мне казалось, что он как будто весь светится изнутри. Может быть, я была не в себе, но его глаза прямо горели любовью. В его взгляде взрывались искры любви.

Она замолчала.

– И что было дальше? – спросила я.

Она сделала глубокий вдох.

– Дальше на сцену вышел Ричи Хейвенс – он выступал первым, – начал играть, и музыка захлестнула нас как волна. – Мамин голос сделался хрипловатым. – Роберт… он был таким милым и трогательным. Смотрел вокруг широко распахнутыми глазами, изумленный всем, что он видел и что испытывал. Он был открыт для всего! Когда я решила пробраться к сцене, чтобы поговорить с музыкантами, он пошел со мной. На всякий случай, как он объяснил. А то вдруг кому-нибудь из рок-звезд захочется меня похитить и поселить в своем трейлере, ты представляешь? Я так смеялась! И он рассказывал мне о своей жизни в Нью-Гемпшире, о ферме и обо всем остальном. Я не могла даже представить такую жизнь. Роберт говорил, что, поскольку он единственный сын, его долг и призвание – вести хозяйство на ферме вместе с отцом. И еще он добавил, что собирается жениться на своей школьной подруге. Они вместе ходили на выпускной бал. Он сказал это так, словно это важнейшее событие в жизни: пойти на выпускной бал. Ты не поверишь, но он даже помнил, какого цвета было ее платье. Он надел камербанд[9] точно такого же цвета, лавандового. Само слово «камербанд» прозвучало так странно и уморительно, что я рассмеялась. И весь вечер называла его Камербандом. А он густо краснел. Но… это было так мило и совершенно мне чуждо… сама мысль, что вот этот простой, лопоухий, американский парнишка с короткой стрижкой приехал на рок-фестиваль прямо со школьного выпускного! Мне даже было прикольно, что где-то есть и такая жизнь. И что этот парнишка приехал сюда и смотрит вокруг широко распахнутыми глазами, словно Дороти в стране Оз: «Знаешь, Тотошка, мне кажется, мы уже не в Канзасе».

Когда мы вернулись к своим спальным мешкам, Гэри и Сисси уже вовсю занялись друг другом, а Том, приятель твоего папы, потерял интерес ко всем нам и просто слонялся без дела. Потом он познакомился с компанией, расположившейся неподалеку от нас, и зависал почти все время с ними. Я уже поняла, что мне придется взять ответственность за Камербанда, а он все твердил мне без умолку о своей совершенно нормальной, простой жизни на ферме в Нью-Гемпшире. Он мог бы, наверное, сочинить целый эпос в стихах о глупости куриц! Он выдавал уморительные шутки на тему кур. Потом стал расспрашивать о моей жизни, как будто ждал, что у меня будут похожие истории. Как будто думал, что я стану вспоминать, какого цвета было мое платье на выпускном. Но, Фронси, моя жизнь была совершенно другой. Моих родителей уже не было в живых. Отец умер от рака, когда мне было двенадцать, а вскоре и мама скончалась от алкоголизма. Обо мне никто не заботился, потому что я жила с тетей, у которой было пятеро своих детей и почти не было времени на меня. Я жила в крошечном домике на окраине Олбани, работала официанткой, но мечтала заниматься искусством и добиться успеха. Роберт был самым нормальным, самым правильным и самым милым из всех парней, кого я встречала за очень долгое время, с ним было весело. Все отдавало каким-то безумием. Он никогда раньше не общался с хиппи, не знал никого, кто был по-настоящему крутым, и смотрел на все происходящее вокруг с таким искренним изумлением! Мне это нравилось. Я буквально рыдала от смеха, когда он открывал рот. И… он смотрел на меня, словно на яркую звезду. Он говорил: «Ты такая красивая». То, что произошло в эти дни между мной и Робертом, было попросту неизбежно. Это была магия в действии. Полное преображение. Нежданная радость. Предначертание судьбы. – Она на секунду умолкла, а потом прошептала: – Эти несколько дней полностью изменили всю мою жизнь.

– Потому что ты влюбилась в папу?

– Да, безусловно. Но не только в него. Я влюбилась в весь мир. В каждую травинку, в каждую молекулу размокшей земли, в каждую ноту музыки. В запахи человеческих тел и дым тлеющих сигарет. Все это было сюрреалистично. В ту ночь мы поднялись на холм, посмотрели на все, что происходило внизу, и… меня просто накрыло. Повсюду горели костры, свечи и фонари. Крошечные точки света, разбросанные по всему полю. Так много людей, и все мы одновременно слушали одну и ту же музыку, и меня словно несло в потоке. Мы были… не знаю… так крепко связаны. Этой музыкой, этими песнями. Даже Роберт, человек из совершенно другого мира, тоже знал эти песни. Они были нашим общим языком. Мы сидели на склоне холма, в темноте, смотрели вниз на почти полмиллиона людей, слушавших те же песни, и… было просто нельзя не влюбиться во все живое. Во все человечество.

Мама опять замолчала. Я слышала, как она шумно вдохнула. Я ждала. Наконец она снова заговорила:

– Я знала, что дома у него есть девушка. Мэгги. Он мне сразу о ней рассказал, чтобы не было никаких недомолвок. Но мы все равно хотели друг друга. У него не было большого опыта в сексе, и мы шутили, что это надо срочно исправить, а потом просто дурачились в маленькой палатке, которую он взял с собой; забрались в один спальный мешок, целовались и все такое, а затем… он прямо набросился на меня, как дикий зверь. Сказал, что любит меня, а я ответила: «Нет, просто сейчас ты любишь всех на свете». Но про себя я подумала: «Вдруг с этим парнем все по-настоящему, а я отвергаю это настоящее, потому что боюсь? Вдруг он – любовь всей моей жизни? А девушка дома на самом деле не та, кто ему предназначен самой судьбой, а просто единственная девчонка, с которой у него что-то было?» И мы с ним дали себе волю. Погрузились в этот опыт. Позволили этому произойти. Мы занимались любовью на протяжении всех трех дней. Купались в реке голышом вместе с сотней других людей и смотрели на все эти тела, самые разные, стройные и не очень, и… черт возьми… сразу же начинало казаться, что именно такой и должна быть вся жизнь. Понимаешь? После Вудстока в мире должен был установиться новый порядок.

Она тяжело вздохнула.

– Утром мы просыпались, и вокруг был туман, и все остальные тоже просыпались, садились завтракать, а на сцене играла музыка. Все эти группы исполняли свои лучшие песни: Sly аnd the Family Stone, Country Joe and the Fish, Grateful Dead, Jefferson Airplane. Потрясающая музыка. Ты наверняка и не слышала об этих группах.

А потом пошел дождь. О господи, дождь! Настоящий ливень. Все промокли до нитки, и земля превратилась в размокшую грязь. Мы возились в ней, как детишки, и смеялись так громко, словно и вправду вернулись в детство. Мы с твоим папой не могли оторваться друг от друга. Сисси отвела меня в сторонку и сказала: «Что ты делаешь?! Этот парень совсем не в твоем вкусе!» Но это было неважно. Я никогда в жизни так не смеялась. Мне никогда не было так хорошо. И с ним было так же. Все эти три дня он проходил с мощной эрекцией. Мы жили в этой эйфории, как бы вне времени, а потом я заболела. Может быть, из-за мокрой холодной земли, недосыпа и стольких людей вокруг, но заболела я очень сильно – с температурой и прочими радостями. Он заботился обо мне так ласково и умело, как, наверное, ухаживал за больными животными на своей ферме. Он отвел меня в медицинскую палатку и оставался со мной, пока меня обхаживали и кормили. Ему уже надо было уезжать. Том хотел выехать пораньше, чтобы вернуться домой к вечеру воскресенья, но Роберт сказал, что никуда не поедет. Пока я болею, он будет со мной. Это было приятно, очень приятно. Том с Робертом повздорили, и в конце концов Роберт сказал, что как-нибудь сам доберется домой. Мы решили, что он всегда может поймать попутку. Среди зрителей на Вудстоке наверняка было много людей из Нью-Гемпшира, так что кто-то его подвезет. Том уехал один. Мне стало получше, но я позволила Роберту отнести меня на руках в нашу палатку. Да, теперь это была уже наша палатка. Мы были парой. Никто не знал, как надолго. Может быть, еще на час. Или на день.

Я никогда не забуду, что было дальше. Утром в понедельник мы вышли из нашей палатки, стояли в тумане, завернувшись в спальный мешок вместо пледа, а Джими Хендрикс на сцене играл «Усыпанное звездами знамя». Играл в таком безумном диссонансе, словно создавал для нас новый гимн. К тому времени многие зрители уже разъехались по домам, и все вокруг напоминало какое-то поле боя, как после битвы при Геттисберге, все перерыто, везде горы мусора, но там на сцене был Джими, сам Джими Хендрикс, и мы как будто стояли на подступах к новой Америке, стране музыки и любви, где все непременно будет хорошо. Война продолжалась, но все еще можно было исправить. Теперь это звучит глупо, наивно, но тогда нам казалось, что человечество двинулось в совершенно ином направлении, что война скоро закончится, и тогда все будут жить в мире и согласии друг с другом и со всей Вселенной. Я даже расплакалась – это было так прекрасно. Я стояла в обнимку с Робертом, и он испытывал те же чувства, а позже мы просто сели в мою машину вместе с Сисси и Гэри и поехали ко мне домой, и Роберт остался со мной. Каждый день он говорил, что ему надо вернуться в Нью-Гемпшир. Каждый день мы смотрели расписание автобусов, но Роберт решал задержаться еще на денек и вернуться домой на попутке. Каждый день у нас был потрясающий секс. А потом Роберт взялся помогать какому-то парню чинить машину, а тот сказал, что возьмет его на работу и будет ему платить. Твой папа всегда хорошо разбирался в машинах и прочей механике, и… я не знаю… наверное, мы оба ждали, когда все закончится само собой, а оно все никак не кончалось.

– А потом… – она сделала глубокий вдох, – я поняла, что беременна.

– Это были мы с Хендриксом, – тихо проговорила я.

– Да, именно вы, маленькие негодники. – Она рассмеялась. – Вот и все наши планы! У вас с Хендриксом были другие планы на меня и вашего папу. Это был шок. Я очень переживала о том, как Роберт воспримет, что я беременна, но он улыбнулся, обнял меня крепко-крепко, и мы с ним начали танцевать прямо во дворе у дома. Он сказал, что этот ребенок зачат в новом мире. Ребенок великой и сильной магии и перемен для всего мира. Ребенок Вудстока от музыки и любви. Вот и все. Мы приняли это как знак судьбы, что Роберту не надо возвращаться на ферму. Он останется с нами, со мной и нашим ребенком, и мы решили переехать в Вудсток, потому что это было наше счастливое место. Мы сняли маленький домик, где я живу до сих пор, и все казалось прекрасным. Идеальным и правильным.

Я тихонько откашлялась.

– А что сказали его родители? Они наверняка рассердились?

– Ну… да. – Мама невесело рассмеялась. – Он постоянно звонил родителям. И я думаю, он позвонил Мэгги и все ей сообщил. Со мной он об этом не разговаривал, потому что я тут вроде как ни при чем. Как он сказал, Мэгги – это его проблема. А потом Банни и Гордон приехали в Вудсток, чтобы со мной познакомиться, и мы все вчетвером пообедали в маленькой закусочной рядом с домом, где поселились мы с Робертом. Я никогда не забуду, как храбро держался Роберт, хотя было видно, что ему тяжело общаться с родителями. Банни отнеслась ко мне очень по-доброму. Она спросила, как я себя чувствую, и привезла мне подарок – какую-то самодельную мазь от растяжек и сухости кожи. И растение в горшочке. Спатифиллум, лилия мира. На прощание она обняла меня и сказала: «По-моему, вам с Робертом пора пожениться. Теперь вы семья». И мы поженились.

– А потом родились мы с Хендриксом?

– Да. Сразу двое! Вот это был настоящий сюрприз. Я не очень следила за дородовой подготовкой, и мы думали, что у меня будет один очень крупный ребенок, а после рождения Хендрикса ты как будто сказала: «Йо-хо-хо! А обо мне вы не забыли?» Боже мой. Мы все были такие потные и уставшие, а вы с Хендриксом, такие широкоглазые малыши, так забавно таращились по сторонам и тянулись к груди, чтобы вас покормили. И Роберт… – Ее голос сорвался. – Роберт забрался в кровать, лег рядом со мной, рядом с тобой и Хендриксом и шепнул мне: «Тенадж, ты – волшебница. Ты взяла три дня музыки и волшебства и превратила их в двух детишек».

Потом мы замолчали. Мне не верилось, что папа такое сказал. Сейчас-то он точно не скажет ничего подобного. Но мне было приятно от мысли, что когда-то он нас хотел – в те далекие времена. Что он был рад нашему появлению на свет. Что-то дрогнуло в моем сердце. Он нас хотел.

Мама вздохнула.

– Вот так все и было. Это ваша история, малышка.

– Ничего так история, – улыбнулась я в трубку.

– Вы родились от любви, – сказала она. – Вы были зачаты во время самого невероятного на планете проявления мира и любви – полмиллиона человек собрались под проливным дождем ради музыки и любви. Как бы все ни сложилось, вы появились на свет от любви. Вас прислали на Землю специальной доставкой от Вселенной.

В тот год нам с Хендриксом исполнилось по шестнадцать. Он уже встречался с Ариэль и работал вместе с отцом на ферме. Я по-прежнему писала стихи, работала в школьной газете и сочиняла рассказы о безответной любви. Я перестала встречаться с Билли Дэвидом, с его неуклюжими руками и по-детски непристойной манерой восседать на мотоцикле – и закрутила любовь с парнем, который почему-то называл себя Степным Волком. Он был очень опасным, и еще поэтом. Мы гуляли тайком по ночам, когда добропорядочные пембертонцы уже давно спали и видели третий сон. Мои родители его ненавидели, хотя я была на сто процентов уверена, что Тенадж он бы понравился, если бы мне удалось привезти его к ней в Вудсток.

Мы подолгу бродили по лесу совершенно одни. Я рассказывала ему о своей маме-хиппи и о Вудстоке, а он говорил, что сам собирается переехать в Вудсток. У него была замечательная мечта: поставить раскладной столик на улице где-нибудь в центре города и за пять минут сочинять стихотворения на заказ. Он будет получать пять долларов за каждое, станет знаменитым и, возможно, богатым.

В тот день, когда он об этом сказал, мы занялись любовью прямо в лесу, расстелив на земле его черную кожаную косуху.

Это был мой первый раз. Все закончилось, а я лежала с саднившим влагалищем, в спину впивались тонкие острые веточки, что-то твердое давило мне на затылок. Наверное, камень. Глаза щипало от слез, и я думала, что это, наверное, самое романтичное из всего, что только может случиться с человеком. И если я забеременела, значит, так тому и быть. Это будет дитя леса, свежих весенних листьев, поэзии и мечты о Вудстоке. Я посмотрела на Степного Волка, который в эти минуты был для меня самым красивым человеком на свете. Он лежал на спине, глаза его блестели в солнечном свете, великолепное тело было как будто выставлено напоказ всему миру.

Я решила, что, если я забеременела после этого раза, значит, это судьба и у меня будет повод позвонить Тенадж и рассказать ей об этом празднестве удивительной непрерывности жизни, о ее наследии. Ее это ошеломит и обрадует. Я приеду к ней в Вудсток, и мы проведем лунную церемонию – зажжем свечи и будем танцевать под луной. Мы сделаем все, чтобы этот ребенок почувствовал себя желанным. Мы отпразднуем мое материнство.

По какой-то причине мы с ней перестали общаться каждую неделю. Я ей звонила примерно раз в месяц, но она все время была занятой и рассеянной. Я пыталась снова поговорить с ней о Вудстоке, мне хотелось услышать, как сильно мама и папа любили нас с Хендриксом. Но она была полностью сосредоточена на своей галерее, ее голос звучал отстраненно и сухо. Она сказала, что жутко устала. Она была занята, и я тоже была занята.

Но мы все равно были связаны… Мы мало общались, но это было нормально. Я решила, что, если забеременею, наверное, перееду к ней в Вудсток. Степной Волк тоже может жить с нами – мы будем как настоящие хиппи.

Но я не забеременела и не стала звонить маме. А потом, через несколько месяцев, когда собралась связаться с ней, но оказалось, что телефонную будку убрали. От нее не осталось вообще ничего, только бетонный фундамент с вросшей в него монеткой.