После несчастного случая с Хендриксом все пошло именно так, как я и предполагала: мы больше не ездили к маме. Да, я спорила с папой и Мэгги. Говорила, что мама не виновата в том, что Хендрикс разбил себе голову. Говорила, что такое могло случиться где угодно. Говорила, что нам надо видеться с мамой.

Но они были непреклонны.

– Там небезопасно. Она сама и все ее друзья принимают наркотики. Детям там делать нечего. Если твоя мать так уж хочет вас видеть, пусть приезжает сюда, останавливается в гостинице и посещает вас с сопровождающим, как положено.

Чтобы мама вернулась в Нью-Гемпшир, где ее все презирали? Жила в гостинице, встречалась с нами строго отведенное время, да еще под присмотром? Никогда в жизни!

– Ну да, как же! Ты злой! – сказала я папе.

– Я знаю, что ты ее любишь, но она безответственный человек, – спокойно ответил он. – Ей нельзя доверять, потому что она импульсивная, взбалмошная и ставит свое идиотское «искусство» выше всего остального в жизни. Даже безопасности собственных детей. Взрослые люди так не поступают.

Поэтому я писала ей длинные письма, которые не отправляла, а прятала под кроватью. Вместе с блокнотом с историями собственного сочинения. Добрые сказки о маме. Я начала растить волосы, чтобы они были длинными, как у нее, и вышивала сердечки на джинсах.

Однажды я рылась в папином столе и нашла ксерокопию письма, которое было отправлено маме по поручению его адвоката. Я многого не поняла из того, что там было написано, но там говорилось, что маме не стоит даже пытаться вернуть себе Хендрикса и меня, иначе будут применены меры правового воздействия, и тогда полиции станет известно, что она живет в доме, где хранят и употребляют запрещенные вещества.

В том же конверте лежал маленький листок бумаги, сложенный пополам. Я его развернула, и там корявым папиным почерком был записан номер маминого телефона, причем записан с таким нажимом, что ручка в нескольких местах проткнула бумагу. Папа записал цифры, а под ним накарябал: «Тенадж». И добавил в скобках: «Джанет», как будто все еще не мог смириться с тем, что она поменяла порядок букв в своем имени. Я положила листок в карман, подумав, что когда-нибудь мне, возможно, захочется ей позвонить. Тогда я уже два года не слышала ее голос.

Я просто не знала, что буду ей говорить. Но на всякий случай сохранила листок с ее номером телефоном в ящике с нижним бельем.

И однажды позвонила. У меня тогда начались первые месячные.

Это случилось в школе, на перемене. В тот день я была в белых джинсах, которые выпросила у родителей на свой тринадцатый день рождения. Мэгги, конечно, хотела, чтобы я носила в школу платья, но мне удалось настоять на своем. На дворе стоял 1983 год, девушки носили узкие джинсы и яркие блузки с оборками, ярко красили глаза и делали пышные прически с начесом. Я мечтала о бордовом и изумрудно-зеленом пиджаке с подкладными плечами, но Мэгги вышла из себя уже на белых джинсах.

И теперь они были испорчены.

Месячные начались не то чтобы совсем неожиданно. Мне было тринадцать с половиной лет. Я уже два года держала в шкафу упаковку прокладок – на всякий случай. У всех моих подружек давным-давно были месячные. У Мисси Франклин они начались в пятом классе, она страшно этим гордилась, каждый месяц расхаживала по раздевалке, держась за живот, и громко стонала, сетуя на «женское проклятие». Но теперь настала и моя очередь, и первое, о чем я подумала: это ужас и мрак. И все женщины это терпят?! Если бы такое происходило с мальчишками, я уверена: Хендрикс попросту умер бы в первый же день.

Я сидела в кабинке в женском туалете, а Джен Абернати стояла у раковин и говорила со мной через тонкую стенку. Я знала, что она смотрится в зеркало и красит глаза. Джен сказала, что хочет бросить испанский, и спросила, не хочу ли я вместе с ней смыться с уроков, а я просто выпалила:

– Джен. О господи, Джен. У меня началось.

Она не врубилась, что именно началось, и мне пришлось объяснять. ЭТО САМОЕ, Джен. ЭТО САМОЕ.

– Что, правда? У тебя только сейчас пришли первые месячные?!

– Да! – воскликнула я. – И не надо кричать об этом на весь этаж. У тебя есть прокладки?

У нее с собой ничего не было. В туалете стоял автомат с гигиеническими прокладками, но он, как всегда, не работал. Джен соорудила что-то вроде подушечки из бумажных полотенец и просунула ее под дверь кабинки.

– Вот, пока подложи полотенца. До дома хватит, а там уже поменяешь.

Я сомневалась, что бумажные полотенца – надежная защита, но все равно сделала, как сказала Джен, а потом мы обе буквально рыдали от смеха, глядя на то, как я пытаюсь ходить с этой громоздкой, шершавой и неудобной «прокладкой», зажатой между ног.

До конца уроков я не могла думать ни о чем другом. Когда школьный автобус высадил нас с Хендриксом у нашего дома, брат предложил сбегать наперегонки до ворот, но я отказалась.

– Что с тобой? Ты какая-то психованная весь день, – поинтересовался он.

– Слушай меня, – начала я. – Я теперь женщина. Сегодня я официально вступила в репродуктивную фазу жизни, так что прекращай издеваться. К женщинам следует проявлять уважение.

Я начала рассказывать ему о месячных в образовательных целях, но он заявил, что ему противно такое слушать, и я со всей силы ударила его по руке, а он пригрозил, что пожалуется на меня Мэгги. Я сказала, что если он будет ябедничать, то в следующий раз получит еще сильнее. Когда мы вошли в дом, я расплакалась без всякой причины, а потом поднялась в свою комнату, избавилась от пачки наждачной бумаги в трусах, натершей мне все, что только можно, и взяла нормальную прокладку. Больше всего на свете мне хотелось поговорить с мамой.

На втором этаже телефон стоял в коридоре. Я перетащила его к себе в спальню и набрала мамин номер. Внизу слышались голоса Хендрикса и Мэгги. Она каждый день возвращалась из школы чуть раньше нас, чтобы мы не попали в беду, как она говорила, и обычно, когда мы приходили домой, уже ждала нас с молоком и печеньем и расспрашивала, что интересного было в школе и что нам задали на дом. Как будто нам было пять лет, а она прошла курсы «Как быть настоящей, хорошей матерью» и хотела получить отличную оценку. Уж не знаю зачем.

В трубке раздались длинные гудки, а после пятого или шестого – тихий голос.

– Алло? – сонно проговорила мама, как будто телефонный звонок ее разбудил. Может, так и было. Иногда она просыпалась почти под вечер.

Сначала я не могла говорить – слезы будто застряли комом в горле. Через пару секунд я услышала звонкий бодрый мамин голос:

– Это какой-то рекламный звонок? Вы хотели спросить, не сломался ли у меня холодильник?

Я рассмеялась:

– Мам, это я.

– О господи. Фронси?

– У меня сегодня начались месячные. В первый раз. Я хотела тебе рассказать.

Я вдруг почувствовала себя глупо, как будто это была недостаточно веская причина, чтобы позвонить маме впервые в жизни.

Но она сразу же оживилась:

– Правда, милая? Твои первые месячные?

– Да.

Несколько секунд, мама молчала.

– Ух ты! Это очень важный момент в твоей жизни. Это надо обдумать. Так, так, так… Знаешь что? Сейчас полнолуние, а значит, самое благоприятное время. – В трубке слышались какие-то посторонние звуки, тихая музыка на заднем плане. Я представляла, как мама сидит в своей маленькой студии, на окне колышутся занавески с цветочным узором, на столе, сооруженном из деревянной двери на двух шлакоблоках, горят свечи. – Скажи-ка мне вот что, – продолжала она. – Когда ты впервые увидела кровь, где-то поблизости были дикие животные?

– Мам, я была в школе. В женском туалете. Очень надеюсь, что там не было никаких диких животных. Потому что если бы там были животные, то только крысы.

– Да, – сказала она. – Ты права.

Она спросила, не заметила ли я по дороге домой каких-нибудь знаков: птичьих перьев на дорожке, камушков в форме сердца? Какой формы были облака?

– У нас все засыпано снегом, так что перьев и камушков даже не видно.

Когда я гостила у мамы, мы с ней всегда повсюду искали знаки. На ее подоконниках лежали камни, которые она подбирала и приносила домой. Она говорила, что каждый из этих камней дает ей свою особенную энергию.

Она спросила:

– Ты видела следы на снегу?

Я не видела никаких следов. Мама взяла свою книгу заклинаний – именно этого я от нее и хотела – и сказала, что приготовит для меня особую чайную смесь из листьев малины и эхинацеи. И пришлет мне красную ленточку и перо красного кардинала. Сегодня ночью они с друзьями собирались устроить особую церемонию в честь полнолуния, и мама пообещала, что соберет специально для меня молитвенный круг.

Она сказала, что теперь я стала звеном длинной цепочки женщин – женщин, ежемесячно истекающих кровью и дарящих жизнь. Быть женщиной – это священная миссия, доверенная нам миром. Мне надо внимательно осматриваться вокруг в поисках внешних знамений и в то же время постоянно прислушиваться к собственной интуиции, чтобы настроиться на гармонию с луной. Ее голос был тихим, приятным и успокаивающим.

– Только подумай! Эта цепочка женщин протянулась от меня к тебе. Ты принадлежишь к величайшему людскому племени на земле. В тебе пробуждается женская сила! Ты – вершительница своей судьбы. Надо заставить твоих домашних провести для тебя менструальную церемонию, чтобы отпраздновать твое вступление в женский круг.

– Что-то я сомневаюсь насчет церемонии, – хмыкнула я.

Мне стало смешно при одной только мысли, что мы с Мэгги, папой и Хендриксом даже просто беседуем о менструации. Какая уж тут торжественная церемония?!

– Да ладно, – сказала мама. – Скажи женщине с аккуратной прической, чтобы она устроила для тебя что-то особенное.

Я рассмеялась, но лишь для того, чтобы показать, что я оценила шутку.

– Я ей еще ничего не говорила. Хотела сначала позвонить тебе.

Я знала, что ей понравятся эти слова, и, кажется, не ошиблась.

– Если захочешь снова мне позвонить, я буду рада. – Она секунду помедлила. – У меня есть идея. Купи себе телефонную карточку, и мы сможем общаться в любое время. Потому что твой папа взорвется от злости, если увидит мой номер в счетах за телефон.

– Да, – прошептала я.

– Ты же сможешь купить телефонную карточку?

– Да, конечно.

– Хорошо. Я рада, что ты позвонила в такой важный для тебя день, – сказала она. – Пообщаться с тобой – это счастье.

– Хорошо, до свидания, – тихо произнесла я, с опаской глядя на дверь своей спальни и прислушиваясь к звукам из коридора. А то вдруг Мэгги решит подняться и посмотреть, чем я тут занимаюсь?

Я вернула телефон на место и спустилась на кухню перекусить. Мэгги разгружала посудомоечную машину, что всегда было моей обязанностью.

– Так что, Фрэнсис, – начала она. – Генри мне сообщил, что тебе надо мне кое-что рассказать. Кое-что важное.

– Ну да. У меня начались месячные, – ответила я.

Она кивнула с деловым видом и поджала губы:

– Странно, что я узнала об этом от Генри.

Я объяснила, что собиралась ей рассказать, но мне надо было скорее подняться к себе и взять прокладку, потому что в школе ничего не было. Мэгги спросила, есть ли у меня все, что нужно, и не болит ли у меня живот. Нет ли спазмов? Я сказала, что есть, и она принялась долго и нудно описывать всякие скучные медицинские вещи о спазмах во время месячных – они вроде как вызваны скоплением жидкости. И добавила, что в «женские дни» нужно обязательно пить побольше воды и хорошо высыпаться.

Под конец Мэгги украдкой вытерла глаза.

– Ты так быстро взрослеешь.

– Ага.

Я знала, что Мэгги захочется взять меня под свое крылышко. Именно поэтому я и не горела желанием говорить ей о своих месячных. Мэгги и так слишком часто указывала мне, что делать. Она всегда точно знала, когда мне надо ложиться спать и когда просыпаться, сколько фруктов и овощей мне необходимо съедать за день. Она знала, как зовут всех моих учителей, и с кем я дружу, и когда мне нужно делать прививки и ходить к стоматологу на чистку зубов. Она знала, какие вещи лежат у меня в шкафу, и какие телепередачи я обычно смотрю, и как работает мой кишечник, и как часто мне следует принимать ванну, – и меня это достало. Достало жить под микроскопом у Мэгги.

Я подошла к холодильнику взять бутылку воды. И Мэгги обняла меня. Я попыталась ее порадовать и положила голову ей на плечо. Я слышала стук ее сердца, ощущала запах стирального порошка от ее блузки. Но уже через пару секунд я отстранилась, вывернувшись из ее объятий. Чужие прикосновения были мне неприятны, от запаха порошка меня мутило. Моя кожа вдруг обрела какую-то болезненную чувствительность.

Мэгги долго смотрела на меня, очень долго. Затем вздохнула и сказала, что, может быть, сделает котлеты на ужин. В мясе много железа, которое мне сейчас нужно.

– Знаешь, – добавила она, – месячные это не повод ходить в плохом настроении.

– У меня нормальное настроение, – ответила я. – Просто болит голова и живот. И я немного устала.

– Ладно. – Она секунду помедлила. – Первые месячные – это очень волнующее событие. Ты уже можешь родить ребенка. – Она улыбнулась и притворно нахмурилась. – Но пока не торопись.

– Я знаю.

Я взяла яблоко и вышла из кухни. И вот о чем подумала: сегодня ночью в Вудстоке несколько женщин соберутся на поле под звездным небом и проведут для меня лунную церемонию с колдовским жезлом и перышками, а здесь, в Нью-Гемпшире, Мэгги предостерегает меня от опасностей, связанных с месячными.

Уже у лестницы я обернулась:

– И кстати, мое настоящее имя Фронси. Давай так и будем меня называть.

Бум. В кухне стало оглушительно тихо, как после взрыва бомбы.

И мне это было приятно.

После того телефонного разговора в мою жизнь снова вернулась мама. Это был мой большой секрет. Я купила телефонную карточку, как она и советовала, и несколько раз в неделю звонила ей из телефона-автомата в будке за зданием бывшего магазинчика женской одежды «Наряды от Дайны», который закрылся годом ранее. Телефонная будка стояла в дальнем конце парковки, ею почти никто не пользовался, она была тесной, заваленной грязными бумажками и битым стеклом, но со временем я привела ее в порядок, ведь эта будка в каком-то смысле стала моим вторым домом. Я выгребла весь мусор и принесла из дома маленький пластиковый стульчик, чтобы мне было на чем сидеть. За разговорами с мамой я рисовала картинки и прикрепляла их к стенам телефонной будки, и у меня получилась своя личная крошечная картинная галерея.

В те дни, когда я звонила маме, я выходила из школьного автобуса центре, а домой потом возвращалась пешком. Мэгги же я говорила, что мне нравится иногда заходить в зоомагазин, гладить щенков и играть с котятами, что обожаю животных и собираюсь стать ветеринаром.

Мне кажется, Мэгги была даже рада, что угрюмый подросток в моем лице не бродит по дому с мрачным видом и не мешается у нее под ногами, поэтому она вовсе не удивилась моему внезапно проснувшемуся интересу к животным. Она сказала: «Только не разговаривай с незнакомцами». Как будто в нашем маленьком городке были какие-то незнакомцы. Это был целый город знакомцев.

Но если бы Мэгги знала, какие волшебные, странные и будоражащие беседы я веду с мамой, то наверняка предпочла бы, чтобы я разговаривала с незнакомцами.

Мама уж точно была не похожа ни на кого в Пембертоне. А может быть, и во всем штате Нью-Гемпшир. Она говорила со мной обо всем. Она верила в богинь, и сама тоже была богиней. Как, очевидно, и я. Она была ведьмой и общалась с женщинами, которых она называла «бегущими с волками». Эти женщины, как она мне объяснила, говорят о своих влагалищах как о добрых подругах, а не просто как о частях тела.

Тут мы обе буквально взревели от смеха.

– Моя вагина, конечно же, тоже со мной говорит, – добавила она. – Хотя чаще я слышу желудок.

Уже сам ее голос – бархатный, низкий, доносившийся до меня через телефонную трубку – трогал меня до глубины души.

Я ей рассказывала обо всех своих проблемах. Обо всех. Я задавала вопросы, которые не смогла бы задать больше никому. Стоит ли мне учить физику и математику, если я хочу стать писателем? Как лучше красить глаза: рисовать стрелки только по верхнему веку или по нижнему тоже? Надо ли злиться на Хендрикса за то, что он проболтался Билли Дэвиду, что я в него влюблена? Что надо сделать, чтобы подружиться с самыми популярными, но жутко вредными девчонками в школе? Как часто надо брить ноги? Стоит ли мне самой подбирать себе бюстгальтеры, потому что те, что покупала мне Мэгги, были просто кошмарными?

Ее советы всегда были весьма неожиданными:

– Да, учи физику и математику. Никогда не знаешь, что тебе пригодится в писательской жизни. Подводка для глаз: везде где захочешь! Как ты себя ощущаешь внутри, так и делай снаружи. Не надо ни на кого злиться. Может быть, Билли Дэвиду нужно знать, что ты в него влюблена; такое знание иной раз меняет всю жизнь. Самые популярные девочки в школе… Да кому они нужны? Если они тебя обижают, просто не обращай на них внимания. Пусть они знают, что не могут тебя задеть. Бритье ног: варварский ритуал, навязанный женщинам патриархатом. Бюстгальтеры: то же самое. Но если тебе вдруг захочется красивое кружевное белье, а Мэгги не купит его для тебя, тогда, конечно, купи сама.

Она говорила, что мир всегда подает нам знаки. Сообщения от Вселенной. Надо просто внимательно смотреть вокруг.

Она рассказывала о своей юности. В средней и старшей школе она каждое утро выпрямляла волосы, хотела стать балериной, концертирующей пианисткой и ведьмой. В девятом классе ее выбрали королевой школьного бала при равном количестве голосов, и она победила во втором туре, но оставила себе только ленту, а корону отдала своей сопернице, потому что ей было все равно, а той, другой девочке, – нет. Теперь мама жалела, что не отдала и ленту тоже. До встречи с моим отцом у нее было одиннадцать парней.

У нее была такая интересная жизнь, а у меня… у меня не было почти ничего. Дом на ферме, в принципе добрая, но строгая мачеха, вечно хмурый отец и брат, с которым невозможно поговорить о чем-то по-настоящему важном. Кроме того, у меня были только домашние задания, хорошие оценки и работа в школьной газете.

– Нет, нет, нет, – твердила мне мама. – Прекращай эти упаднические разговоры. Ты еще в самом начале пути. Ты сама создаешь собственную реальность, и те слова, которые ты говоришь, та история, которую ты выдумываешь для себя и сама в нее веришь, – все это и формирует твою дальнейшую жизнь. Именно так все и сложится, как ты себе представляешь. Поэтому, Фронси, тебе нужно наполнить сердце любовью к себе. Это первое и самое важное, что надо сделать. Все должно строиться на любви, в том числе – и к себе.

– Хорошо, – отвечала я.

Иногда она разговаривала со мной, когда была на работе, в своей галерее, и ей приходилось прерывать беседу, чтобы обслужить покупателей. Она всегда потешалась над этими людьми, которые приезжают в Вудсток из Нью-Йорка, чтобы поглазеть на хиппи и купить какие-нибудь картины, подходящие по цвету к диванам у них в гостиной. Однажды я услышала, как она накричала на покупательницу и выгнала ее из галереи, потому что та попросила нарисовать такую же картину, но в оранжевых тонах.

– Горе не бывает оранжевым, – кричала она. – А это картина о моем горе.

– Погоди. Какое у тебя горе? – просила я, когда она вновь взяла трубку.

– Ты – мое горе.

Я потрясенно молчала, и мама быстро добавила:

– Нет, нет! Я неправильно выразилась. Ты – мое счастье. А мое горе в том, что ты не рядом со мной. Вот мое вечное горе. Но оно не такое большое, чтобы с ним нельзя было справиться. Я держу его в заднем кармане, и оно выходит наружу, только когда я ему позволяю, и тогда я рисую. Я просто хочу, чтобы ты знала: когда-нибудь я вернусь за тобой.

После этого мы с ней каждый раз говорили о размерах нашего горя в разлуке друг с другом.

– Сегодня я по тебе скучала на тысячу слонов.

– Вчера я достала горе из кармана, и оно было не больше пачки жвачки, но буквально за пять минут раздулось и стало размером с авианосец. Но я велела ему уходить. Я наполнила горе любовью, и оно сжалось в точку.

– Я отнесла свое горе на кукурузное поле и закопала его в землю, – однажды сказала я. – Но, когда я вернулась домой, оно опять было там. Мы сели ужинать, и оно тоже село за стол рядом с Мэгги.

Несмотря на все обещания, Тенадж не вернулась за мной, и я поняла, что даже к огромному горю можно привыкнуть. Ты его уменьшаешь, кладешь в карман, как бумажку с номером телефона, а потом убираешь в ящик комода и больше не носишь с собой.