В то лето, когда мне было десять, я спросила у мамы, почему, расставшись с папой, она больше не вышла замуж.

Я думала, что она мне ответит: «Потому что я до сих пор люблю твоего папу и когда-нибудь мы с ним опять будем вместе!» И тогда я сказала бы ей, что, скорее всего, так и будет, ведь она, моя мама, в сто раз лучше Мэгги. Мы сидели с ней на веранде, мама вышивала красивую бабочку на джинсах Кука. Она вдруг замерла и уставилась на эти джинсы, словно в них скрывались все тайны мира.

– Ну… – начала она. – Потому что… я не хочу замуж.

Я решила ей подсказать:

– Потому что ты до сих пор любишь папу?

– Э-э-э… нет. – Мама тихо вздохнула. – Я не хочу за него замуж. Вообще ни за кого не хочу.

Я надолго задумалась. Мне казалось, что мама должна выйти замуж. Хоть за кого-нибудь.

– А как же Кук? – спросила я. – Он же спит с тобой в одной постели, и, мне кажется, ты ему нравишься. Он сразу женится на тебе, если ты ему скажешь, что надо жениться.

– Нет, – ответила она. – Наверное, мне просто не нравится быть замужем. Мне хочется быть свободной.

Я чуть не рассмеялась, услышав такую глупость. Так не бывает! У всех есть мужья! А если женщина еще не замужем, то она либо готовится к свадьбе, либо мечтает о муже, как мисс Степкинс, моя учительница в четвертом классе, которая ждет, когда ее парень вернется из армии и они поженятся.

Я уселась на стул и принялась играть с длинными мамиными волосами.

– Почему тебе не нравится быть замужем?

– Потому что замужество – не такая уж и великая радость для женщины, Фронси. Мы прекрасно обходимся и без мужей. – Она завязала узелок, оборвала нитку и подняла джинсы повыше, чтобы полюбоваться на свою работу. – Посмотри, например, на меня. Я довольна и счастлива. Как по-твоему, была бы я счастлива, если бы у меня был какой-нибудь муж, который вечно указывал бы мне, что делать?

– Ему можно сказать, чтобы он не заставлял тебя что-то делать!

– Нет, солнышко. Как только женщина выходит замуж, все сразу меняется. Муж думает, что он в семье главный и поэтому может указывать тебе, как ты должны выглядеть, как одеваться, как себя вести, и, даже если тебе самой это не нравится, ты вдруг понимаешь, что твои собственные желания для тебя уже не на первом месте. На первое место выходят желания мужа. Например, если ты хочешь заниматься искусством, а он – чтобы ты работала вместе с ним в его фирме. Или ты хочешь заниматься искусством, а он считает, что ты должна приготовить ему обед. Нет, спасибо. Такая жизнь не подходит для женщины, если ей хочется быть свободной, заниматься своими делами и жить так, как ей нравится. Уж поверь мне на слово.

– Моя учительница хочет замуж.

– Хорошо, – сказала мама. – Я желаю ей счастья.

– И папа женился на Мэгги. Ты знала? – Я украдкой взглянула на маму, когда произнесла имя Мэгги. Боялась задеть ее чувства, не знала, где именно прячется боль.

– Да, конечно, я знала, – ответила мама.

Ее голос звучал спокойно, и я рискнула задать вопрос:

– Ты не сердилась, когда он женился на ней после того, как сначала женился на тебе?

– Совсем не сердилась. Я все понимаю.

Я слезла со стула и уселась на перила веранды.

– А если тебе захочется еще одного ребенка? Тогда все равно придется выйти замуж.

– Еще одного ребенка! – рассмеялась она. – Мне уже хватит детей. Но просто чтобы ты знала: даже если бы мне захотелось ребенка, я бы его родила. Вот и все. Чтобы родить ребенка, вовсе не обязательно выходить замуж. – Она встала из-за стола, подняла руки над головой и сделала несколько глубоких приседаний. Блестки на ее рубашке заискрились в лучах солнца и на секунду ослепили меня.

Я «шагала» двумя пальцами по перилам веранды, притворяясь, что это два человечка, которым надо переступать через трещины в облупившейся синей краске.

– Я думала, что женщина не может родить ребенка без мужа.

– Кому-то удобно, чтобы ты в это верила, но на самом деле все не так. Например, вы с Хендриксом появились у меня в животе гораздо раньше, чем мы с твоим папой собрались пожениться.

– Правда? А как мы появились?

Она пристально посмотрела на меня.

– Тебе никто не рассказывал о сексе?

Я покачала головой и со всей силы ударила ногой по ступеньке.

– Но я и так много знаю.

– И что же?

– Ну что муж и жена вместе ложатся в кровать. И когда занимаются этим самым, получаются дети. И обязательно надо быть замужем.

Мама тихо фыркнула, тряхнув головой.

– Боже правый. Тебе десять лет, и ты… Ладно, неважно. Тебе пора узнать правду. Я все тебе расскажу.

– Хендрикс тоже не знает. Я знаю гораздо больше него. Например, в прошлом году мы ходили на свадьбу с папой и Мэгги, и, когда жених и невеста целовались, Хендрикс шепнул мне на ухо: «По-моему, они занимаются сексом и у них скоро будет ребенок». И мне пришлось ему объяснять, что сексом не занимаются стоя. Он сказал, секс – это когда люди долго целуются, а я сказала, что для секса нужна кровать. Значит, секс – это когда люди долго целуются, лежа в кровати, да? И они должны быть женаты.

Она улыбнулась и покачала головой.

– Нет, милая. Вовсе не обязательно лежать в кровати. Просто в кровати удобнее.

Я долго смотрела на маму и почему-то ужасно стеснялась спросить, но потом все же решилась:

– Значит, чтобы родить ребенка, вовсе не обязательно выходить замуж… Но тогда почему ты вышла замуж за папу?

– Я скажу тебе правду. Когда я забеременела, Банни сказала, что мы с твоим папой должны пожениться. Мы так и сделали.

– Я не понимаю. Почему ей хотелось, чтобы вы поженились, если женщине плохо замужем?

– Многие люди считают, что женщине неприлично рожать ребенка без мужа. Они уверяют, что у женщины обязательно должен быть муж, который будет заботиться и о ней, и о детях. И это, наверное, было бы здорово, если бы мужчины не пытались нами командовать.

Кажется, я поняла!

– Вы с папой поэтому и расстались? Потому что он пытался тобой командовать?

Мне было вовсе не сложно такое представить. Я хорошо помнила день, когда папа забрал нас от мамы и как сильно он на нее злился. И дома он тоже командовал всеми нами и считал себя самым главным.

– Ой, милая, все очень сложно. Кто знает? Мы просто с ним не ужились. В быту у нас были разные цели. И каждый себе представлял эту жизнь по-своему. Вот и все. Наверное, ты и сама видишь, что мы с ним очень разные.

– Да, – прошептала я.

Мама вдруг рассмеялась.

– Ему нравятся женщины с аккуратной прической, – объяснила она. – Такие женщины как раз для него. Чтобы на голове было все аккуратно, волосок к волоску.

Я тоже рассмеялась.

– Я вот думаю, выходить ли мне замуж, когда я вырасту…

– Если захочешь, тогда выходи. Но если ты не захочешь, не слушай тех, кто будет твердить, что тебе обязательно надо замуж. Делай так, как тебе самой кажется правильным. – Мама согнула руку в локте и напрягла бицепс. – Мы же сильные женщины. Сильные и свободные!

В тот же день после обеда мама отвела нас с Хендриксом на речку, усадила на берегу и рассказала нам все о сексе и о любви, и о том, как люди решают, в кого влюбиться, и как все это таинственно и волшебно, и что любовь – это великая сила, и, когда ты в кого-то влюблен, мир открывается для тебя заново, и ты счастлив и горд, и за такую любовь можно отдать все на свете. Абсолютно все. Потому что ты весь словно светишься изнутри. «Каждая клеточка твоего тела звенит от счастья», – говорила она. Причем это не просто красивое выражение, а научный факт. Ученые доказали, что именно так оно и происходит.

Мы слушали и кивали, завороженные рассказом, – до тех пор, пока мама не начала объяснять нам механику процесса с участием пенисов и влагалищ. Мы оба зажали уши руками, и она рассмеялась:

– Ладно. Сейчас вам не хочется даже слушать, но, когда вы подрастете, это будет важная часть вашей жизни. Это тоже любовь и предельная близость с человеком, которого вы полюбите. И вам все равно еще рано об этом думать. С вами такое случится еще очень и очень нескоро. Только когда вы станете совсем взрослыми и будете полностью готовы к такой любви. И когда очень сильно кого-то полюбите, – сказала мама и обняла нас обоих.

– Я никогда в жизни не буду таким заниматься, – фыркнул Хендрикс.

Мама ответила, что сейчас мы не знаем, что будет дальше. Возможно, когда-нибудь он передумает. Когда полюбит кого-то всем сердцем. Потому что любовь – это всё. Она правит Вселенной.

– Просто не забывай, что любовь дает нам силы жить.

Я уже давно поделилась с Хендриксом своими мыслями о двух лагерях, на которые разделилась наша семья, и в конце того лета он спросил у меня:

– Ты на чьей стороне? Ты за Мэгги или за Тенадж?

Я уже знала, что он за Мэгги, потому что он всегда нервничал, когда мы гостили у мамы. С ним обязательно происходило что-то плохое. Просто так совпадало, хотя Тенадж и говорила, что совпадений не бывает. Однажды он наступил на стекло в поле и так сильно порезался, что пришлось зашивать ему рану. У него постоянно что-то болело: то голова, то живот. Его тошнило от запаха дыма маминых сигарет. Как-то раз на День независимости он обжегся бенгальским огнем. Порезал палец консервным ножом. Ему снились кошмары из-за летучих мышей, что летали в саду. Он тосковал по дому.

– Мы здесь всего-то на две недели, – сказала я. – Ты можешь хотя бы попробовать повеселиться?

– Это не весело, – ответил он. – Это опасно.

Я сказала, что нет никакой опасности и что ему нужно учиться развлекаться, быть смелым и любить приключения. Пусть берет пример с меня! Я танцевала, не ложилась спать допоздна, носила цветастую одежду, похожую на театральные костюмы, и училась играть на укулеле. Носила расписные рубашки и джинсы с вышивкой и заплетала длинные волосы в косы. Все вокруг говорили, что я похожа на девчонку-хиппи.

– Попробуй хоть раз получить удовольствие от жизни, – взывала я к брату.

А потом все пошло кувырком.

В тот день ничто не предвещало беды. Это был самый обычный жаркий летний день. Утром мы занимались своими делами. Я играла на укулеле, а мама доделывала эскизы для открыток, Кук с друзьями пил пиво и чинил что-то в машине. Хендрикс ныл и скучал. «Почему мы не можем заняться чем-нибудь интересным?» Наконец решили пойти на речку. Собирались мы долго. В тот день в мамином доме было много гостей, а чем больше народу, тем дольше сборы.

Но мы все-таки собрались и пошли: мы с Хендриксом, мама, Кук и толпа их друзей. Мы взяли с собой большую корзину для пикника. Взяли сэндвичи с яичным салатом, картофельные дольки, морковные палочки и много пива. Лимонад и яблоки, заранее нарезанные на кусочки. Несколько груш и изюм. И еще немного пива.

На берегу мы разложили пледы и полотенца. Я наблюдала, как Хендрикс, обычно не отличавшийся особой храбростью, заходит в воду. И заметила, как изменилось его лицо, когда он уставился на большой камень, с которого иногда нырял в реку кто-то из взрослых. Я поняла, что он тоже решил нырнуть. Хендрикс огляделся, нервно облизнул губы, сделал пару боксерских ударов по воздуху. Он был худеньким, щуплым мальчишкой с жемчужно-белой кожей. Его волосы были гораздо короче, чем у всех остальных. Он дышал с открытым ртом. Но сейчас Хендрикс решился быть смелым. Я знала, о чем он думал. Как будто видела его мысли в облачке над головой, как рисуют в комиксах.

Если честно, это был не такой уж и подвиг: нырнуть с камня в речку. Но нырять собирался Хендрикс, который боялся всего на свете и всегда умудрялся пораниться на пустом месте. И когда он забрался на камень и на мгновение замер, зажмурившись и прижав руки к бокам, я решила, что он сейчас спустится и не будет нырять. Но он не спустился.

А потом так внезапно, что у меня захватило дух, он прыгнул в воду. Я затаила дыхание. На миг он как будто завис прямо в воздухе, а затем сила тяжести взяла свое. Я резко вскочила на ноги, с ужасом сообразив, что он оттолкнулся недостаточно сильно, а значит, не смог отпрыгнуть подальше и наверняка ударился о камень. Я бросила сэндвич, который держала в руке, и помчалась к воде. Хендрикс уже должен был вынырнуть, но его все еще не было видно. Я кричала как резаная, но, кажется, крик застревал где-то в горле, потому что взрослые продолжали беседовать и смеяться и совершенно не обращали на меня внимания.

– Хендрикс! Хендрикс!

Я с разбегу бросилась в воду, продолжая выкрикивать его имя.

Дальше все происходило как будто в замедленной съемке. Взрослые тоже бежали к реке, тоже что-то кричали. В том месте, где Хендрикс нырнул, по воде растекалось красное пятно, а он сам так и не показался.

Мужчины обшарили дно вокруг камня и подняли Хендрикса на поверхность. Его вынесли из реки на руках и положили на землю. Я села с ним рядом, мокрая и дрожащая. И закрывала лицо руками, не в силах заставить себя посмотреть на него. Мои зубы стучали так сильно, что я испугалась, как бы они не сломались прямо во рту.

Приехала скорая. Я помню рев сирены, белое лицо брата, кровь, хлеставшую из раны у него на голове. Его глаза были открыты. Он смотрел на меня, но был настолько не в себе, что мне стало совсем страшно. Я прикоснулась к его руке и сказала: «Все будет хорошо», хотя сама в это не верила, но мне хотелось как-то его поддержать.

Мама уехала вместе с ним в машине скорой помощи. У нее тряслись руки. Она нервно хваталась за юбку и за свое ожерелье из ниток с разноцветными камушками. Это счастливые камни, сказала она мне однажды. Она была очень тихой и бледной, и я подумала, что мама тоже боится, что Хендрикс умрет. Волосы падали ей на лицо, и я не видела ее глаз. Мне хотелось увидеть ее глаза. Мне хотелось понять, насколько сильно ей страшно: так же, как мне, или даже сильнее? Мне нужно было точно знать, что это не я виновата в случившемся, ведь именно я подбивала Хендрикса быть храбрым.

А потом они уехали.

Скорая увезла их под рев сирены, и этот рев становился все тише и тише, пока вовсе не стих вдали.

День, начавшийся так хорошо, был разрушен, стал унылым и серым. День рассыпался в пыль, и пыль падала прямо на нас всех, оставшихся на берегу. Петал убрала недоеденное угощение обратно в корзину. Кук отнес меня в машину и укрыл пледом, потому что я сильно дрожала. Все остальные просто топтались на месте, обсуждали случившееся, вспоминали, что делали и о чем думали, когда впервые заметили беду. Потом все расселись по своим машинам и разъехались по домам.

Мы вернулись домой. На улице уже смеркалось. Я сидела в одиночестве на крыльце и смотрела, как угасал день. Смотрела, как ночь растекалась по небу и боялась пошевелиться. У меня был уговор со Вселенной. Если досчитаю до тысячи, то с Хендриксом все будет в порядке; если ни разу не моргну до самой ночи, то завтра утром меня разбудит Хендрикс и окажется, что сегодняшний день был всего-навсего дурным сном.

Наконец в темноте показался свет фар, послышался шорох шин по гравию. К дому подъехала машина.

Маму привез домой Эрик – ее давний друг. Она выбралась из машины, и я все ждала, что сейчас откроется задняя дверь и выйдет Хендрикс. Но нет. Я бросилась к маме, мы обнялись, а Эрик помахал рукой и сказал:

– Если надо, я заеду чуть позже. Отвезу тебя обратно в больницу.

– Спасибо, не надо. Я хочу побыть с Фронси, – ответила мама.

Свет фар прошелся по крыльцу, и Эрик уехал.

– С Хендриксом все в порядке, – сообщила мне мама. – Я просто хотела побыть с тобой, пока ты не уехала.

– Пока я не уехала?

Мы уселись на ступеньках крыльца. Мама взяла меня за руку и сказала, что папа с Мэгги сейчас в больнице у Хендрикса. Они ждут, когда врачи разрешат ему садиться в машину; тогда они все вместе приедут за мной, и мы вернемся в Нью-Гемпшир.

– Я не хочу возвращаться в Нью-Гемпшир.

– Мне тоже не хочется вас отпускать, но тут уже ничего не поделаешь.

– Они сильно злятся?

Я заметила, как она изменилась в лице, пока пыталась сообразить, что мне ответить.

– Скажи мне правду! Они думают, это ты во всем виновата, да? Но это я виновата, что он спрыгнул с камня! Я ему тысячу раз говорила, что надо быть храбрым. – И я расплакалась.

– Тише, солнышко, – успокаивала мама. – Это просто несчастный случай. Ты ни в чем не виновата.

Я прижалась к ней, и она обняла меня за плечи.

Мы долго молчали, а потом мама произнесла:

– Знаешь, о чем я сегодня весь вечер думаю? Однажды я спасла тебе жизнь.

– Как? Когда?

– Когда ты родилась. Я рожала вас с Хендриксом дома, а не в больнице. Со мной был ваш папа и моя подруга Анна-Луиза, практикующая акушерка. Все затянулось, вы никак не хотели выходить наружу. Первым появился Хендрикс, а ты – сразу за ним. Буквально через пару минут. Ты почти не дышала, была крошечной, серенькой. Анна-Луиза встревожилась, а я села на постели и сказала: «Дай ее мне». Я взяла тебя на руки и прижала к себе. Стала гладить тебя по щекам и по лбу и шептать тебе на ухо: «Я твоя мама, я всегда буду заботиться о тебе и любить. Я хочу, чтобы ты дышала, потому что ты можешь дышать. Я хочу, чтобы ты осталась со мной. Оставайся со мной!» И знаешь, что произошло? Ты тихонечко всхлипнула и начала дышать. И кричать. Ты сразу порозовела, посмотрела на меня, широко распахнув глазки, и тут же успокоилась.

– Я решила остаться, – медленно проговорила я, чувствуя, как унимается дрожь, не проходившая целый день.

– Да, ты решила остаться.

Я так любила ее, свою маму. Любила мир, который видела ее глазами, любила яркие краски, что ее окружали. Любила, как она всегда говорила, что любой может стать ее другом и что любовь правит миром. И я была там, у реки, и точно знала, что мама не виновата в том, что сделал Хендрикс. Если придется, я объясню это всем. Всем на свете. Мама смотрит за нами, она заботится о своих детях. Просто все произошло слишком быстро. Я взяла ее за руку, посмотрела ей в глаза и улыбнулась. Я излучала любовь, как она меня учила.

Мы сидели вдвоем на крыльце и ждали бури, которая уже надвигалась.

Папа с Мэгги приехали через час, разъяренные, но молчаливые. Когда они вышли из машины, я сразу увидела, что у папы на скулах играли желваки, а Мэгги так плотно сжимала губы, что они превратились в тонкую жесткую линию.

– Где Хендрикс? – спросила я, и папа посмотрел на меня так, словно только сейчас заметил.

– Он в машине. Собирай вещи, – сказал он.

Мама села в машину к Хендриксу, а папа с Мэгги пошли со мной в дом. Они застыли в дверях как две статуи, но я услышала, как Мэгги резко втянула в себя воздух. Они смотрели на дом, на старые ржавые машины во дворе, на мамины стеклянные безделушки, висевшие на окнах, на покосившееся крыльцо и на мебель, которая в основном состояла из разбросанных подушек. В этом доме все было неправильным. Вместо кроватей – матрасы, лежащие прямо на голом полу. Шаткие, обшарпанные столы. Обеденный стол представлял собой старую дверь, уложенную на две доски от забора. Повсюду валялись рисунки. Тарелки так и остались немытыми после вчерашнего пиршества. Рядом с коробкой с недоеденными подозрительными пирожными лежала трубка Кука. Я вдруг увидела все это глазами Мэгги, и мне стало стыдно за маму: за рваные шторы, за мокрые полотенца на полу, за голый матрас, который кто-то притащил в гостиную.

– Собирай свои вещи, – скомандовал папа. – И вещи Хендрикса тоже.

– Роберт, дальше так продолжаться не может, – сказала Мэгги. – Посмотри, что здесь творится! Трубка неизвестно с чем! В доме полный разгром! Как люди могут так жить?! Да еще и при детях!

– Я знаю, – произнес папа жестким, натянутым голосом и опять обратился ко мне: – С тобой все в порядке?

– Да.

– Тогда собирайся. Быстрее. – Папин голос был мягче, чем я ожидала.

Он испугался за Хендрикса, и страх смягчил его нрав.

Я послушно пошла собираться. Сложила в сумку всю нашу одежду, взяла камень, на котором мы с мамой собирались рисовать красками, и крошечного голубя из слоновой кости, которого мама иногда носила на шее. Просто потому, что мне уже было ясно: никаких посещений больше не будет. Никаких встреч в массачусетском кафе-мороженом. Никаких летних каникул с мамой. Нас с Хендриксом никогда больше сюда не отпустят.

Я прочла это по взгляду Мэгги, и мне стало плохо.

Но каким бы печальным и страшным ни был тот день, он оказался не самым худшим. Худшим днем в моей жизни был день, когда я сама отвернулась от мамы.