«Рампа»

В раю, где обитает знаменитый дуэт – брат и сестра Фред и Адель Астер, – приключилась беда. Эхо удара прокатилось по всему миру! Адель Астер опоздала к началу представления, ибо слишком долго ворковала с новым своим миленьким, и брат, по слухам, дал ей пощечину за безответственное поведение. Остается вопрос, крикнул ли он при этом: «Леди, будьте добры!» Может, ввести этот эпизод в их спектакль под тем же названием?

Конец 1924 года

Нью-Йорк

Едва мы сошли с трапа и обнаружили груду нашего багажа, как Алекс Аронс принялся совать нам в лицо контракт, который мы и подписали прямо над горой чемоданов. Надо, наверное, радоваться тому, что у нас есть работа, но он мог бы позволить нам сперва хоть слегка обустроиться.

До начала репетиций нового мюзикла еще оставалось немного времени, и мы с Фредди ходили смотреть все самые модные спектакли на Бродвее – и ради удовольствия, и чтобы понять, с кем мы конкурируем. Полтора года отлучки – это долго, за это время на сцене появились новые восходящие звезды.

– Сегодня идем в клуб «Эль-Фей», – прошептал Фредди, выходя из зала после показа нового мюзикла Диллингема «По камушкам». Меня поразила одна актриса, Дороти Стоун – дебютантка, которую явно ждало большое будущее.

Я в притворном испуге прижала руку к груди; мы ждали такси, и в ушах у нас отдавался шум Нью-Йорка.

– Как, Фредди, ты собрался в подпольный бар? А отдыхать когда? А репетировать? Уж скоро полночь.

Он закатил глаза и слегка ткнул меня под ребра.

– Меня не проведешь, сестренка: я знаю, что ты и сама туда собиралась.

Я лукаво повела плечами, а Фредди остановил такси.

– Там появляются все, кто что-то да значит.

– Ладно, сходим туда до начала репетиций «Леди, будьте добры» – и баста.

Я, усмехаясь, полезла в такси.

– Западная Сорок Пятая, Мак, – сказал Фредди.

Мы катили по знакомым улицам Нью-Йорка, направляясь в клуб «Эль-Фей». Много мы слышали про это заведение, которым владела и заправляла Техас Гвинан, актриса, с которой мы когда-то были знакомы по водевилю. Полиция приходила в «Эль-Фей» регулярно, однако там было на что посмотреть, туда стекались все театральные шишки, все знаменитости и богачи, а кроме того, и крупные мафиози.

Едва мы вошли в бар, где табачный дым казался синим в свете ламп, в толпе прозвенел голос Техас:

– Привет, детишки! Не шугайтесь, проходите. И, кстати, оставьте свои кошельки в баре.

– Началось, – пробормотал Фредди, а я только рассмеялась, когда нас увлекли в глубину тускло освещенного клуба, где гремела, отдаваясь у нас в жилах, музыка.

Как же хорошо вернуться в Нью-Йорк.

Мы заняли столик, и нас почти тут же окружили друзья, по которым мы успели соскучиться, в том числе и Джордж Гервшвин; однако пока нам подавали напитки, Фредди не сводил глаз с танцпола: там некий незнакомец выдавал такой чарльстон, какого я отродясь не видела. Ноги двигались стремительно, с четкостью и бойкостью, в сравнении с которыми мы выглядели средненькими любителями.

– Кто это? – спросил Фредди, жестом отказываясь от коктейля, поднесенного щеголеватым официантом.

– Джордж Рафт, – ответил Джордж, перекрывая гром музыки и закуривая.

Фредди тут же вскочил и протолкался сквозь толпу к танцполу. Взял руку незнакомца в обе свои, восторженно пожал, заговорил. Фредди, похоже, был ошарашен ловкостью этого типа, и сразу стало видно, что они оценили друг друга по достоинству.

Еще секунда – и они уже стояли плечом к плечу, вовсю работая ногами; остальные танцоры образовали рядом широкий круг и смотрели, загородив мне обзор. Мне же не хотелось упустить этот явно эпохальный момент. Я вскочила из-за стола, мне даже не жалко было бросить незаконный джин, я вообще его не очень люблю; я присоединилась к молодым людям.

Мы танцевали, пока пот не потек со лба; даже Техас присоединилась к нам, оттесняя толпу для каждого шафла.

Мы пробыли в клубе до закрытия, к пяти утра едва держались на ногах, а Техас умоляла нас приходить еще.

– По счастью, репетиции начнутся только через неделю, – сказала я, потирая виски, которые сильно ныли, в основном от измождения и обезвоживания.

Фредди усмехнулся, вытер руками лицо, ослабил воротничок.

– Скажу тебе честно, Делли: мне кажется, сюжет там совершенно дурацкий.

– Ну, хоть будем изображать брата с сестрой, а не любовников.

– Это верно.

Мы взялись за руки и прыгнули в одно из поджидавших такси.

Фредди сказал правду: сюжет действительно выглядел дурацким. Зато номера отличные, даже можно сказать, волшебные. Тексты и ритм позволяли нам с Фредди проявить именно то, в чем мы были особенно сильны, – наши комедийные таланты. Понятное дело, зрители были в восторге, спектакль называли остроумным, искрометным, блистательным в духе Астеров. Мы даже придумали новое украшение для ухода со сцены: продолжали танцевать и за кулисами. Отзывы на «Леди, будьте добры» были такими восторженными, что в апреле 1925 года Алекс Аронс спросил, не хотим ли мы в конце года выступить в Лондоне – на что мы сразу же согласились.

– Мне кажется, пора нам купить «роллс-ройс», – заметил Фредди однажды после репетиции, когда мы снимали танцевальные туфли.

– Удивляюсь, что ты раньше об этом не заговорил, – ответила я, показывая ему нос. Рекламные проспекты «Роллс-Ройса» Фредди рассматривал уже несколько месяцев.

– Дорогая штуковина, – буркнул он.

– И на что ты собираешься его купить?

Зарабатывали мы неплохо, денег на счету скопилось достаточно, тем более что за всем этим следил Фредди. Но в целом брат мой был довольно прижимист, и я знала: он не захочет вот так вот разом растранжирить все накопленное. В детстве мы не раз и не два убеждались в том, что в шоу-бизнесе денежный поток то льется, то иссякает.

– Странно, что ты об этом спросила, – сказал он. – Нам предлагают выступить в клубе «Трокадеро».

Я сморщила нос: мы ведь только что отказали Техас.

– Выступать в ночном клубе? – Танцевать в клубах мне нравилось, нравилось смотреть, как другие нас развлекают. Но танцевать для удовольствия и ради денег – совершенно разные вещи. – Придется задерживаться до полуночи, а днем играть спектакли – тебе это точно не понравится. Будем ходить осоловелые – причем даже не от выпивки.

– Но ездить на «роллсе» будет очень здорово. – Фредди замотал головой, как карапуз, которому приспичило что-то заполучить.

Я засмеялась и вытянула руку, чтобы Фредди помог мне встать. В теле все затрещало, и на протяжении нескольких вздохов я растягивала зажимы в позвоночнике.

– И долго придется выступать?

Фредди вернул голову на место, посмотрел мне в глаза.

– Полтора месяца. Платить обещают по пять тысяч долларов в неделю.

От этих слов у меня едва глаза не вылезли из орбит.

– Шутишь.

– Нет.

– Тридцать тысяч долларов! – Такие огромные деньги за такую ерунду, у меня даже дыхание перехватило. – Только за то, чтобы потанцевать ночью пару часов.

Фредди кивнул и подмигнул – будто мы ограбили дилижанс и нам это сошло с рук.

– Останется на недурную квартирку в Лондоне, даже когда мы купим себе «роллсика». Кроме того, речь идет о дружественной конкуренции, а я знаю, как ты это любишь. «Трокадеро» пытается повторить успех «Мирадора», где выступают Марджори и Джордж.

Фредди знал, на какой крючок меня подцепить.

– Ну, этих двух англиков мы уж точно обскачем.

– Безусловно. – Он ткнул в меня пальцем и подмигнул.

Мы с Фредди танцевали три недели подряд, начиная с без четверти час ночи, отыграв до того «Леди, будьте добры», случалось, что и дважды. Придумали несколько новых номеров, видоизменили старые. А потом однажды ночью – мы как раз закончили выступление и сидели с друзьями за столиком – у входа в клуб раздались крики и мимо промчался официант с целым подносом коктейлей.

– Всем стоять на местах, тогда вам ничего не будет! – выкрикнул полицейский, за спиной у которого маячили с десяток его коллег, все с пистолетами наизготовку. У кричавшего надгубье блестело от пота, он вглядывался в посетителей, в эту странноватую толпу. – А ну, давай обратно, сынок! – крикнул он вслед официанту, улепетывавшему с целым подносом контрабанды.

Бедолага, спешивший добраться до кухни и выплеснуть нелегальный алкоголь, на свое несчастье споткнулся, поднос вылетел у него из рук. С этого момента все происходило как в замедленной съемке. Бокалы взмыли в воздух, шампанское золотистыми пузырящимися фонтанами выплеснулось из фужеров, плюхнулось на пушистый красный ковер, ушло в его глубины.

– Мать твою! – завопил полицейский, пытаясь ухватить официанта и видя, что все улики стремительно впитываются в ткань.

Остальные без долгих раздумий последовали примеру официанта – кидали бокалы за спину или выливали их содержимое, – а потом некоторые бросились наутек. Зрелище было увлекательнейшее.

Фредди схватил меня за руку и потащил на сцену, а оттуда мы через черный ход выскочили на улицу. Мы с ним не выпили ни капли, но рисковать головой ради «роллса» не хотелось. После рейда дела в клубе примерно неделю шли ни шатко ни валко, мы согласились две последних недели выступать со скидкой. Каждый вечер танцевали от всей души, стараясь порадовать посетителей, хотя и знали, что делаем это почти бесплатно.

В свободное от танцев время Фредди опять повадился на ипподром со своими друзьями Джоком и Сэнди, я иногда ездила с ними верхом, но в основном только потому, что так ко мне не приставали другие мужчины. После романа с принцем все остальные кажутся невероятными занудами.

Я написала Вайолет в надежде, что она захочет участвовать в нашем спектакле, но уже несколько месяцев ответом на все мои послания была глухая тишина. Даже «Татлер» и «Рампа» упомянули о том, что Вайолет, по сути, пропала со сцены. Я переживала за нее, отправила письмо Кэти, спросила, где она и что, Кэти ответила очень туманно – мол, Ви уехала отдохнуть. По возвращении в Англию обязательно разберусь, что к чему.

В итоге мы сошлись на том, что в свете предстоящего отъезда в Лондон лучше повременить и купить «роллс» уже там. А сейчас ни к чему – тащить его за океан, потом обратно. Лучше один раз, чем два.

В Нью-Йорке мы дали невероятное число представлений – триста тридцать; последнее состоялось в конце сентября 1925 года, за ним последовали гастроли.

Хотя мы и поддерживали переписку с большинством друзей, я, когда возвращалась в Нью-Йорк, надеялась, что притяжение Лондона окажется не таким уж сильным, что моя любовь к Европе – всего лишь преходящая прихоть. Но когда настало январское утро и мы взошли на борт «Маджестика», нас с Фредди обоих одолело нетерпение. Плаванье оказалось недолгим, воздух был студеным, когда мы выходили на палубу немного поразмяться. А ведь если застрял на судне на целых две недели, меньше всего хочется постоянно торчать в своей каюте.

Наконец мы сели в поезд до Лондона, и я набрала полные легкие холодного городского воздуха. Небо застилали тучи, но нашему бодрому настроению это не мешало. Мы решили, что несколько недель будем наслаждаться спектаклями в Вест-Энде, лондонскими клубами, встречаться с друзьями: репетиции начнутся в марте, а премьера состоится в «Эмпайр» в середине апреля.

Я все искала на афишах имя Вайолет – и не находила. Не получив ответа на свои телеграммы, я отправилась в крошечную квартирку, где они жили с Кэти, постучала в дверь.

Издалека долетел приглушенный голос, потом раздались торопливые шаги, дверь распахнулась.

– Кэти, милочка, – обратилась я к девушке, которая стояла передо мной, широко раскрыв глаза; на ней был шелковый халатик: похоже, я подняла ее с постели.

– Ничего себе, Адель Астер! – Кэти пригладила встрепанные волосы.

– Собственной персоной.

– Давай, входи. – Кэти открыла дверь пошире, приглашая меня в их квартирку. Небольшой диванчик, два одинаковых стула. Полочка с несколькими бутылками спиртного, простая посуда, граммофон. Пахло женскими духами и джином.

– К сожалению, Вайолет нет дома. – Кэти нахмурилась, потуже завязывая поясок. – Уехала отдохнуть.

– Ты мне об этом писала. Несколько месяцев назад.

– Да. – Кэти шумно вздохнула, озадаченное выражение лица сменилось другим: «Ага, я кое-что придумала!» – она явно собиралась мне солгать. – Хочешь выпить? Есть джин, чай…

Я положила сумочку на диван и посмотрела ей прямо в лицо.

– Кэти, я не за джином пришла. И не за чаем. Что происходит? Где Ви?

Кэти расправила плечи – вид такой, будто она сейчас силой или ложью будет отбиваться от ответа; потом она вдруг понурилась.

– Уехала в Шотландию, ухаживать за какой-то теткой.

– И бросила сцену?

– Тетке очень нужна помощь. – Кэти кивнула, будто пытаясь убедить не столько меня, сколько себя.

Я сощурилась, потому что все ее увертки видела насквозь.

– Она забеременела?

– Тетка? – Кэти сжала губы, а потом энергично закивала. – Да. И Ви поехала ей помогать. Но у нее есть деньги платить свою долю за квартиру, что очень мило с ее стороны.

– Кэти, ты блестящая танцовщица, но довольно скверная лгунья.

Лицо у Кэти вытянулось, и мне показалось, что это первое искреннее ее чувство.

– Она взяла с меня слово, что я буду молчать. Не говори ей, что от меня узнала.

– У нее неприятности.

Кэти кивнула.

– И ты знаешь, кто это?

– Какой-то продюсер. Она отказалась назвать его имя.

– Черт. А я думала, она просто знать меня не хочет. – Сердце ныло: подруга моя столько трудилась, а потом попала в такую историю. Выросла в лондонских трущобах, мать выгнала ее из дома – а теперь еще и это?

– Я все твои письма пересылала ей в Перт, – торопливо заговорила Кэти. – Она очень благодарна. И я уверена, что она тебя найдет, когда вернется.

– И когда она вернется?

– Месяц-два осталось. Рожать ей совсем скоро, а потом нужно немного времени, чтобы оправиться.

Я шумно выдохнула: как жаль, что подруга не обратилась ко мне, не доверилась – но я ее понимала. Я в первые же дни предупредила Ви, чтоб она была поосторожнее с похотливыми продюсерами. Я ее предупредила, а она все равно вляпалась – наверняка ей было очень за это стыдно.

– Спасибо, что сказала мне правду, Кэти. – Я вытащила из сумочки листок бумаги, где был записан наш адрес на Парк-Лейн – в надежде, что по возвращении Вайолет все-таки захочет повидаться. – Придешь пробоваться к нам в кордебалет?

– Пришла бы, сама знаешь, что пришла бы, но я уже танцую в «Шотландской погоде» с Таллулой Бэнкхед.

Я усмехнулась, услышав имя восходящей звезды.

– Мы сегодня идем ее смотреть. Уверена: ты выступаешь сногсшибательно.

– Да уж конечно. – Кэти рассмеялась.

– Рада была повидаться, Кэти. Не пропадай.

– И я была рада вас повидать, мисс Астер. Обязательно посмотрю «Леди, будьте добры», когда начнутся спектакли.

– Пришлю тебе билеты.

– Спасибо.

И вот уже весна потеснила зимние холода, и «Леди, будьте добры» успела очаровать лондонскую публику – а Вайолет так и не появилась. Я разыскивала ее, несколько раз мне даже казалось, что она мелькнула совсем рядом, но каждый раз выяснялось, что это придуманный мною призрак. Как будто Ви не существовало вовсе.

Август 1926 года

Шофер остановил наш черный «роллсик» у дома номер 17 по Брутон-стрит.

– Я в принципе не понимаю, что мы здесь делаем, – сказала я Фредди, который разглаживал лацканы сюртука и восхищался своими новенькими запонками с бриллиантами и рубинами.

– От королевских приглашений не отказываются.

– Подумаешь, младенец. – Я свирепо надула губы.

Фредди ухмыльнулся.

– Вот именно, безобидный младенчик. Всего-то внучка короля с королевой, которые почтили нас вчера своим присутствием на спектакле. Хочешь оскорбить монархов?

– Нет, – ответила я ворчливо.

На самом-то деле навещать младенца, смотреть, как наш старый добрый друг Берти и его герцогиня живут своим домом, да еще и с ребенком, – после того, как по ходу нашего турне мы танцевали вместе в дюжине ночных клубов, – было несколько обескураживающе, а кроме того напоминало, что мне тоже надо бы думать в этом направлении. Кроме прочего, меня нервировала мысль, что там же может оказаться и Дэвид.

– Выходи.

Шофер обогнул машину, открыл дверцу, мы шагнули в летний лондонский зной. Помпезная прислуга из резиденции герцога и герцогини Йоркских проводила нас в гостиную, где рядом с Берти стояла, гордо улыбаясь, Элизабет. Ее короткие темные волосы были разделены на прямой пробор, завитая челка спадала на лоб – сейчас это было в моде. Элизабет не была хороша собой, и когда Берти предложил ей руку и сердце, многие более привлекательные дамы были сильно скандализованы. Но Элизабет обладала своеобразной элегантностью и умела себя вести – муж постоянно стоял с ней рядом по стойке смирно, к чему я относилась с большим уважением.

Дэвида нигде не было видно, отчего я испустила глубокий вздох, одновременно и облегчения, и досады.

– Прошу, прошу. – Младший брат принца Уэльского сумел произнести эти слова без обычного заикания.

– Ваши высочества. – Я присела в реверансе, который отшлифовала в последнем турне, а Фредди поклонился.

– Мы очень рады, что вы приняли наше приглашение, – сказала Элизабет. – Берти мне сказал, что спектакль ваш просто чудо, так обидно, что я не смогла посетить его вчера, одновременно с их величествами.

– Б…б…блистательно, – вставил Берти.

– Мы очень рады, что вам понравилось. – В такой формальной обстановке я чувствовала себя скованно. Я привыкла танцевать с принцами чарльстон, а не пригибаться к полу под давлением величественных портретов на стенах во время чопорного официального чаепития.

– Садитесь же. – Элизабет указала на позолоченные кресла с мягкой обивкой, а потом направилась к колокольчику на стене.

Чай подали почти сразу, потом вошла нянька, принесла девочку в белом платьице. Та была тихой, задумчивой, и хотя ей уже почти исполнилось четыре месяца, мне она показалась совсем крошечной.

– Хочешь подержать? – обратилась ко мне Элизабет.

Я взглянула на Фредди, боясь ответить отказом, да мне и самой хотелось. Брат кивнул, напоминая, что мое «нет» может оскорбить не только наших друзей, но и короля с королевой.

– Конечно.

Я вытянула руки, чувствуя себя очень неловко. Я раньше хоть раз держала ребенка? Конечно, пыталась держать Фредди, но я тогда была совсем маленькой, едва ли не младенцем. Да я этого и не помнила.

Няня передала принцессу Елизавету мне на руки, она устремила на меня большие голубые глаза, будто ощущая мой трепет и как бы подначивая: ну, давай, урони. Была она легкой, но какой-то удивительно крепкой, на головке белел пушок.

– Ну, привет, принцесса, – заворковала я, чувствуя, что не решаюсь пошевелиться из страха уронить ее на плотный ковер.

Принцесса Елизавета агукнула, задрыгала ручками и счастливо улыбнулась, отчего у меня что-то сжалось глубоко внутри.

– Ты… прирожденная мать, – заметил Берти.

Я посмотрела на него, удивилась.

– Сама бы никогда не подумала, но она такая дивная малышка. Наверняка в этом все дело.

Элизабет улыбнулась, явно гордясь дочерью, в ответ у меня что-то дрогнуло в желудке. Мне тоже хотелось улыбаться, гордясь ребенком, которого я выносила во чреве.

Впасть в панику я не успела – няня подошла и забрала у меня ребенка, видимо, заметив внезапную перемену в моем лице. Поднесла девочку герцогине, та поцеловала дочку в лоб, после чего маленькую принцессу поспешно унесли.

– Какие у вас планы? – спросила Элизабет, разливая нам чай, стремительно преобразившись из матери в хозяйку дома. Да уж, удивительные люди эти королевские особы.

– Делли сейчас позирует для портрета – ее пишет австрийский экспрессионист Оскар Кокошка. – Фредди поморщился. – Только он не показывает ей, как подвигается дело.

– В…в…вот как? – удивился Берти.

– Я позирую дважды в неделю, с Уосси. – Я изобразила на лице преувеличенную тревогу. – Я переживаю, как бы на портрете я не стала на одно лицо с Уосси – художник напускает на себя такую таинственность.

– Ах, какая милочка этот твой скотчтерьер. – Элизабет улыбнулась, а я пригубила чай – она его приготовила безупречно. – С его лицом ты будешь настоящей красавицей. Я так люблю собачек.

Я усмехнулась, подивившись, что Элизабет не лишена чувства юмора. Раньше она всегда казалась мне этакой ханжой.

– А как ваш новый сп…спектакль? – Берти закурил и потягивал чай, дым клубился вокруг его лица. Судя по взгляду Элизабет, ей не нравилось, что он курит, но он не обращал на это внимания.

– «Леди, будьте добры» будет идти еще несколько месяцев, но Алекс Аронс уже придумал нам новую вещь, чтобы ставить в Штатах, называется «Красуля».

– Тоже комедия? – поинтересовалась Элизабет.

– Да, – ответил Фредди.

– Вы опять будете играть брата с сестрой? – спросила Элизабет.

Фредди покачал головой.

– Хочется чего-то другого – да и влюбленные нам тоже надоели. – Он усмехнулся. – На сей раз я буду опекуном трех девочек, одна из которых Адель.

– Ах, мне просто не терпится прийти на премьеру в Вест-Энде! – Элизабет элегантно откусила кусочек бутерброда с огурцом.

– Памятуя, как прошли два наших последних мюзикла, будем надеяться, что Лондон не откажется нас принять после показа в Нью-Йорке, – заметил Фредди.

Большую часть 1926 года мы провели в Лондоне и теперь понимали, что в Штаты вернемся ближе к концу 1927-го, так что эта сторона Атлантики опять начинала казаться родным домом. Бывает ли такое, что у тебя сразу два дома?

– А ваша малышка уже начнет ходить, – пошутила я.

Элизабет усмехнулась.

– Ах ты ж, господи! Пока и представить себе этого не могу!

– Мы несколько месяцев будем выступать в Лондоне, потом поедем на гастроли в Глазго. Так быстро вы от нас не избавитесь, – сострил Фредди.

Берти затянулся сигаретой.

– Я п…п…попробую уговорить брата, чтобы он устроил для вас прощальный прием в С…Сент-Джеймсском дворце, к…когда придет время.

– Для нас это будет величайшей честью. – Фредди взял булочку с блюда. – Прием в Сент-Джеймском дворце – такое не каждому выпадает.

– Ваша семья очень к нам добра, – добавила я. – И мы очень дорожим нашей дружбой. – Я прикусила губу, гадая, не показала ли себя «простушкой», назвав принца и его жену друзьями. – Ведь можно так говорить?

Берти рассмеялся, стряхнул пепел с сигареты.

– Даже королевским особам нужны друзья.

Я была очень рада, что дружба эта не угасла; наши с Дэвидом романтические отношения завершились, но мы остались на дружеской ноге, он даже с полдюжины раз приходил смотреть «Леди, будьте добры», причем неизменно со своей свитой.

– На нас вы точно можете рассчитывать, – сказал Фредди, кивая принцу.

Август 1927 года

Филадельфия

– Фредди, это конец света. – Я осела на подмостки, вытянула ноги. Шел первый час ночи, мне казалось, что мы уже несколько дней подряд репетируем в театре Шуберта в Филадельфии.

– Ни в какие ворота, – согласился Фредди, снимая шляпу и бросая ее в зрительный зал. – Если здесь не доведем до ума, в Нью-Йорке нас просто освищут.

– Сок помидоров мне явно не пойдет, – добавила я в надежде, что на лице у Фредди проступит улыбка.

– Особенно гнилых. – Он ухмыльнулся, но одним только ртом.

– Я не хочу здесь торчать всю ночь. – Я легла на пол, растягивая уставшие мышцы, особенно в икрах, которые ныли сильнее обычного. Каково это – просыпаться без боли?

– Если так пойдет, нам придется проторчать здесь целый год, чтобы вышел хоть какой-то толк.

Нет, номера в мюзикле были очень даже ничего, да и хореография приличная, но все как-то мимо цели. Комические репризы ни то ни се, последовательность сцен какая-то странная; все было так, да не так. А за спиной у нас два отличных спектакля, расхваленных критикой, так что халтура нам с рук не сойдет.

– Заканчиваем? – предложила я, проводя рукой по глазам. Я б с радостью заснула прямо здесь. Изнеможение только усиливалось от досады.

Остальные актеры и обслуга примолкли и вслушивались. Пусть неофициально, но только Фредди мог подать нам сигнал «расходись».

– Ладно, но с утра продолжим.

В зрительном зале зазвучали восторженные вопли и взвизги. Даже я, садясь, закряхтела громче, чем все последние пару часов.

Снаружи перед театром дожидался наш блестящий черный «роллсик» (мы его привезли с собой из Лондона) – шофер был готов отвезти нас в отель. В Нью-Йорке похожих машин почти не было, в Филадельфии, наверное, тоже. Репетиции в «Шуберте» начались всего через месяц после нашего возвращения в Штаты, и у меня, право же, были основания сожалеть очень о многом, в том числе и о том, что мы не в Нью-Йорке.

Утром – далеко не такие свеженькие, как хотелось бы, – мы с Фредди вернулись в театр, чтобы попытаться довести спектакль до ума. Фредди сказал, чтобы я шла вперед, а он отдаст шоферу распоряжение вымыть «роллс»: на капоте белели два пятнышка птичьего помета.

Я забрела в зрительный зал и обнаружила там Алекса Аронса – он разговаривал с солидным джентльменом при пышных усах, одетым в костюм-тройку, столь же щеголеватый, как и тот, который Фредди купил себе на Сэвил-Роу. Оба посмотрели на меня, и я против воли улыбнулась.

– Как всегда пунктуальна, – заметил Аронс. – Сэр Уильям Гонт, это мисс Адель Астер.

– Рад знакомству. – От британского выговора Уильяма Гонта по спине у меня поползли мурашки, как и от теплоты его карих глаз.

Он взял мою руку в свою, коснулся губами костяшек пальцев, усы щекотали кожу. Я знала, что тоскую по Англии, но в тот момент тоска сделалась почти нестерпимой.

– Мистер Гонт – владелец одного лондонского театра, он заинтересован во вложении капиталов в Америке.

– Я видел вашу «Леди, будьте добры» в Вест-Энде, – пояснил Уильям. – И хотел бы поддержать вас и вашего брата и здесь тоже.

Именно в этот момент вошел Фредди и, судя по вздернутым плечам, не очень обрадовался, увидев рядом со мной очередного потенциального ухажера. Фредди уже много лет помогал мне от них отбиваться, вот только в Уильяме было нечто такое, что отличало его от других поклонников.

Возможно, свою роль сыграла ностальгия по Лондону или то, как сильно я ненавидела эту пьесу, но мысль о том, чтобы обзавестись семьей, все чаще закрадывалась мне в сердце. Да и вообще мистер Гонт обладал необоримым шармом.

– Фред Астер. – Брат протянул Гонту руку, разрушив все чары.

– Сэр Уильям Гонт. – Они обменялись рукопожатием, пожалуй, чуть более крепким, чем приличествовало.

– Англик, – констатировал Фредди с не слишком дружелюбной улыбкой. – Добро пожаловать в США.

Уильям то ли не заметил невежливости Фредди, то ли решил ее игнорировать.

– Я был бы счастлив пригласить вас обоих сегодня на ужин. – Он бросил взгляд на Аронса. – И, разумеется, вашего продюсера тоже. Обсудим, можно ли будет показать «Красулю» в Лондоне.

Мы с Фредди переглянулись, оба явно не без паники – ведь с нашей точки зрения спектакль пока был из рук вон плох.

– Ладно, поужинаем. – Любому другому тон Фредди показался бы сердечным, но я-то его знала с рождения и просекла: чувства у брата сейчас строго противоположные. – А теперь нам нужно репетировать. Просим нас извинить.

Фредди взял меня под локоть, и я позволила себя увести.

– Ты грубо себя ведешь, – произнесла я сквозь зубы.

– Мне этот тип не по душе.

– Тебе не по душе каждый тип, который проявляет ко мне романтический интерес. – Я скрестила руки на груди.

– А ты хоть заметила, как он на тебя смотрел?

– Уж всяко не так, как ты.

Фредди фыркнул.

– Попомни мои слова, Делли, ничего хорошего от этого титулованного типа ждать не приходится.

Я усмехнулась.

– Ах, Фредди. Да не собираюсь я за него замуж. Просто сходим на ужин. Деловой.

– Ха! С этого все всегда и начинается.

Тут Фредди оказался прав. Уильям меня очаровал, заманил в объятия, и через несколько месяцев я ответила «да» на волшебный вопрос.

Фредди теперь меня точно убьет.

Я смотрела на часы, вытащив их у Уильяма из кармана, и в глазах слегка двоилось.

«Забавная мордашка» – так переименовали «Красулю», причем она стала на порядок лучше прежнего, – должна начаться прямо сейчас. А я еще даже не в театре. Мамочки! Хуже того, я изрядно выпила на коктейле, на который поначалу вообще не собиралась.

– Мне нужно идти. – Я повернулась к Уильяму, пытаясь сглотнуть – мешал распухший язык. Спиртное я пила редко, а перед выходом на сцену никогда.

– Да ладно тебе, а Шугар-то на что? – ответил он, имея в виду мою дублершу.

Я покачала головой, которая двигалась как-то замедленно, мозг тяжело терся о череп. Сколько я выпила? Слишком много… потому что вообще не хотела сюда идти, меня заставил Уильям, за которого я согласилась выйти замуж в один из тех моментов, когда он прикидывался очаровашкой.

– Нет, Уильям. Мне нужно идти. – Я уронила часы обратно ему в карман и развернулась, слегка качнувшись вправо.

Уильям взял меня за локоть, помог поймать равновесие.

– Ладно, но толку от тебя на сцене сегодня будет немного.

– Не нужно мне было сюда приходить. – Голова уже гудела в преддверии похмелья.

– Почему? – Уильям нахмурился, потом включил улыбку – ту самую, с помощью которой всегда убеждал меня в своей правоте. – Ты имеешь право развеяться. И вообще, когда мы поженимся, ты же уйдешь со сцены.

Я скривилась.

– Это не значит, что я могу подводить брата и других актеров.

Уильям пожал плечами: мол, мои обязанности – сущая ерунда.

– Пусть привыкают понемногу.

Меня его ответ не порадовал, но я решила не обращать внимания ни на него, ни на неприятное чувство внутри – мне хватало хлопот держать спину прямо, а слушать его странные речи было совсем некогда.

Мы доехали до театра, я пробралась за кулисы, причем споткнулась всего дважды – обо что, один бог ведает.

– Какого черта? – заорал Фредди, едва увидев меня. – Ты опоздала на двадцать пять минут! Уже занавес подняли, нам прямо сейчас выходить.

– Дай только переоденусь, – ответила я, но голос мой плыл, слова выговаривались с трудом.

– Ты пьяна. Как ты могла напиться? – спросил он с укором, в отчаянии раскинув руки.

Я потерла лоб, закрыла глаза.

– Сама не знаю.

Фредди чертыхнулся и почти волоком потащил меня в гримерную, где я с облегчением плюхнулась на стул. Тут в нос шибануло, из глаз покатились слезы, я закашлялась – Фредди сунул мне под нос флакон с нюхательными солями. Я попыталась отмахнуться.

– Одевайся, – приказал он. – Я попрошу задержать начало на пять минут. Но не более. Поверить не могу! – Он продолжал ворчать, тут вбежала горничная, помогла мне одеться. Гримироваться было некогда, прическу тоже пришлось оставить как есть. Я была ошеломлена и обескуражена. Брату за долгие годы не раз приходилось вызволять меня из разных переделок, но я никогда еще не подводила его так, как подвела сегодня.

Я добралась до сцены, залезла в игрушечную тележку, изо всех сил стараясь сохранять на лице положенное выражение, пока Фредди пел. По счастью, в этом номере у меня почти не было никакого текста, однако когда мне пришло время встать и запеть, я едва не свалилась со сцены. Фредди подхватил меня, мы обыграли мою неловкость, но те, кто смотрел спектакль не в первый раз, наверняка все поняли.

Когда номер закончился, Фредди поволок меня за сцену, а там я ничего еще не успела сообразить, а он уже закатил мне пощечину, сначала одной рукой, потом другой.

От резкой боли у меня из глаз брызнули слезы, зато весь туман из головы испарился без следа.

– Ты меня ударил, – укорила я его, дотрагиваясь до обеих горящих щек.

– Уж прости, но надо же было что-то делать! Ты едва в зал не свалилась. Могла шею сломать.

– Да как ты смел меня ударить? – Мой брат за всю жизнь ни разу не поднимал на меня руку.

– Потом об этом поговорим. А сейчас трезвей. Скоро следующий выход, и я не удивлюсь, если ты грохнешься со сцены.

– Фредди, ты меня ударил! – Я едва сдерживала истерику.

– Делли, прекрати. Ты пьяна, ты представляешь опасность для всех на сцене. Я должен был что-то сделать, чтобы тебя отрезвить. Ладно, прости, но главное – соберись. – Подумав, он вдруг добавил: – Дам тебе потом двадцать долларов.

Я могла препираться и дальше, но нам нужно было играть спектакль. Бросив на брата последний свирепый взгляд, я помчалась в гримерную и стала разглядывать в зеркало два румяных следа от ладоней. А сама-то я о чем думала? Явилась на спектакль нетрезвой! За все годы наших выступлений такого еще не бывало. Я взяла пуховку, нанесла грим на лицо, прикрыла красноту.

Когда все было готово и мы уже ждали выхода, я чувствовала себя гораздо лучше, чем когда приехала. Спектакль мы доиграли – явно не лучший в нашей жизни, но и в зрительный зал я не свалилась.

Я дала торжественную клятву никогда больше не пить перед выступлением, а Фредди вручил мне двадцать долларов.

– Знаю я, кто в этом виноват, – пробурчал Фредди, засовывая бумажник обратно в карман. – Так что тебя я виню в невоздержанности, а его в подстрекательстве.

– Ты так и так его терпеть не можешь.

– Не годится он тебе, Делли. Совсем. Он деспотичный, самонадеянный и вообще гад. – Фредди покачал головой; я сознавала обоснованность его рассуждений, меня это смущало.

Кивнув, я закусила нижнюю губу. Да, мы с Уильямом не идеально подходили друг другу. Мы часто ссорились, на многое смотрели по-разному. Тем не менее я его любила, и когда мы не препирались, с ним было довольно забавно.

Уильям стал моим пропуском в новый мир, а я ужасно устала. Боль в костях порой становилась невыносимой. Мне хотелось одного – выйти замуж, завести детей. Того же хотелось и Уильяму. Кроме прочего, он был тесно связан с театральным миром, так что я не покину театр окончательно, просто уйду со сцены.

– Не такой уж он скверный.

Фредди фыркнул, будто услышав сальную шутку.

Я держалась за Уильяма не просто как за мужчину. Я держалась за воплощенную в нем мечту. За жизнь, к которой стремилась.

Жизнь, которой скоро предстояло превратиться в пепел.