«Рампа»

Август 1924 года

Театр «Стрэнд», Лондон

В грудь мне ударил порыв прохладного ветра, лето кончалось; можно подумать, он мог отсрочить последний показ «Хватит флиртовать». Грусть мешалась с радостью, я стояла у входа в «Стрэнд», Фредди со мной рядом – он, видимо, недоумевал, чего это ноги мои перестали двигаться. Мы объехали с гастролями всю Великобританию, от Лондона до Шотландии и обратно. Мы выступали во множестве театров Вест-Энда.

Я полностью вымоталась. Знала, что вымотался и Фредди, хотя сам он в этом не признавался.

Бесконечные репетиции, привыкание к новым сценам, потом – сотни представлений, все это было очень тяжело. Спектакль продержался на сцене дольше, чем нам представлялось в самых смелых мечтах, – его сыграли пятьсот раз с лишним.

Вслед за мною члены труппы стали называть его «Хватит выступать», потому что представлениям было конца-краю не видно. Я набила такие мозоли на пятках, что запросто могла бы пройти по гвоздям, и ночь за ночью ворочалась в постели, пытаясь найти удобное положение, чтобы высвободить бедра и плечи – они ныли непрестанно.

Да и все вымотались до предела. Настолько, что однажды, во время представления в Глазго, Фредди в середине спектакля вдруг ушел к себе в гримерку раздеваться, и тут же воцарился настоящий хаос: все пытались понять, куда он подевался и появится ли в следующей сцене. Бедного моего брата так довела необходимость в течение года с лишним исполнять по сто сорок четыре танца в неделю, что он просто забыл о том, что нужно доиграть до конца. Когда я его отыскала, под глазами у него были красные пятна, рубашку он наполовину расстегнул и вообще считал, что все уже закончилось.

Мы, как положено Астерам, тут же придумали выход. Фредди вставил импровизацию: якобы на его персонажа напали и ему пришлось драться на кулаках – этим и объясняется его раздрызганное состояние.

Я подыграла, поахала над его попорченным туалетом, зрители взревели от восторга. Тем не менее этот эпизод стал началом конца спектакля. Ко всеобщему огорчению – нет, не вполне ко всеобщему. Я страшно обрадовалась тому, что можно будет передохнуть и вернуться на родные берега. Лондон мне очень понравился, поначалу я даже хотела там остаться, но потом обнаружила, что страшно тоскую по Нью-Йорку.

Да, Лондон выбрал нас в любимчики, но не стал нам родным. После самых длинных в нашей жизни гастролей мы нуждались в передышке. Даже сейчас, стоя перед театром, я гадала, не подогнутся ли у меня колени, как только я выйду на сцену, не рухну ли я всем телом на подмостки. Тело исчерпало свои ресурсы, хотя мозг и требовал от него станцевать в последний раз.

Я трепетала от страха и восторга одновременно. Что нас ждет дальше?

Мы много времени провели вдали от дома. Случается, что про актеров забывают за несколько недель, а мы целый год не появлялись в свете нью-йоркской рампы. Лондонский успех оказался весьма прибыльным, нам с Фредди доставались рекламные контракты – крем для лица, шляпы-цилиндры. Нас знали в лицо даже те, кто никогда не ходил в театр, потому что статьи про нас появлялись в газетах едва ли не еженедельно. Кроме того, мы и сами писали заметки про танцы, театр – собственно, про все, про что нас просили писать, потому что это способствовало продаже билетов.

Наши лица стали столь же узнаваемыми, сколь и лицо принца Уэльского – и если я о чем и жалела, так о том, что нам с ним суждено расставание. Однако хотя мне и казалось, что я влюблена в Дэвида, у нас не было никакого будущего. В конце концов, он же принц, прямой наследник трона. А будущие короли не женятся на американских актрисках. Просто подумать смешно: американка замужем за членом королевской фамилии. Я покачала головой. Нет, такого никто не допустит.

Зато истории про его ухаживания я теперь могу рассказывать до конца жизни.

– Делли? – Фредди глядел озабоченно, явно гадая, не сбегу ли я прямо сейчас.

– Просто оглядываюсь, – ответила я ему.

Что ждет членов нашей труппы? Не скрою, мне было немножко стыдно бросать наших танцоров и славных друзей. Особенно Вайолет. Да, она давно не жила дома, но почти все заработанные деньги отсылала матери – в надежде, что та сможет прокормить ее сестру. Лондонский Ист-Энд мало чем отличался от бедняцких кварталов в Америке, где детям приходилось работать, чтобы родные не голодали. Черт, и куда смотрят здешние агенты Джерри? Я прекрасно понимала, почему Вайолет это тревожит.

В силу своей дружбы со мной и Фредди Вайолет не попала в загребущие лапы нашего директора – оставалось надеяться, что тут ничего не изменится. Пока что она мне не сказала, где собирается выступать дальше, но я знала, что она несколько раз ходила на пробы. Карьера Вайолет шла в гору, и я желала ей только всего лучшего.

– С тобой все хорошо? – спросил Фредди, не принуждая меня войти внутрь, хотя я и знала, что ему этого хочется.

Я медленно кивнула.

– Просто думаю про то, как долго продержался спектакль, про труппу.

– Мы будем поддерживать с ними отношения, – заявил Фредди. – А потом вернемся.

– Остается на это надеяться. – Я ухмыльнулась, хотя внутри теплилась надежда, что если мне еще и придется пересекать Атлантику, так только ради того, чтобы повидаться с друзьями, а не чтобы повторять ту же самую эпопею.

– Готова? – Фредди кивнул на дверь, в голосе сквозила тревога.

– Худо-бедно.

Мы отправились за кулисы готовиться к представлению. Я вошла в гримерку, и в нос мне ударил сладкий аромат гардений. Мне ежедневно присылали несколько десятков букетов, так что к выходу на сцену я готовилась в этакой оранжерее. Меня называли «любимицей Лондона», но узнай они меня поближе, могли бы и передумать.

Я села за столик, взглянула на свое отражение – мысль о том, что это последний спектакль, казалась какой-то нереальной. Мы так давно его играли, а завтра уже не будем; очень странное чувство.

Я припудрила синяки под глазами, чтобы скрыть от зрителей последствия нашей долгой эпопеи. В дверь кто-то царапнулся.

– Войдите! – пропела я тем голосом, про который Вайолет говорила: кажется, что в горле у меня вечная улыбка.

Впрочем, Вайолет-то знала правду. Все мы носили маски. Плотно натянутые на лица, чтобы никто не увидел того, что мы предпочитали скрывать. Тоски. Темной части моей натуры, затаившейся где-то под ребрами, тянущейся к тому, чего мне не дано. Эта часть окрепла после нашего разрыва с принцем: она не хотела, чтобы прощания и тоска по невозможному длились уж слишком долго.

В Вайолет я видела нечто похожее – в ней, как в зеркале, отражалась та же тоска, хотя мы и тосковали по разным вещам.

И вот – легка на помине! – в комнатку вступила Вайолет, закрыла за собой дверь.

– Вот по этому личику я буду скучать в Нью-Йорке сильнее всего. – Я послала ей улыбку, потом натянула чулки; большой палец высунулся наружу. Я, застонав, стащила их и принялась рыться в ящике в поисках новой пары. – Ви, почему бы тебе не поехать со мной? Ты сделаешь там ошеломительную карьеру, да и я плохо понимаю, как без тебя справлюсь.

– До сих пор справлялась, – заметила Вайолет, наклоняясь, чтобы понюхать свежий букет.

– Это верно. Ну а ты? Чем собираешься заниматься?

Вайолет пожала плечами, отошла к другому букету – у меня создалось впечатление, что она уходит от ответа.

– Уж роли-то мы тебе найдем: может, тебя даже возьмут в «Девушек Зигфелда». – Я пошевелила бровями, поясняя, что это будет большой скандал.

Вайолет взглянула на меня с любопытством.

– «Девушки Зигфелда»? А что это такое?

– Да так, всего лишь самое популярное танцевальное шоу на Бродвее. – Я выпятила нижнюю губу, глянула в зеркало, стерла с зубов помаду.

– А. Звучит божественно. А ты будешь в нем выступать?

– Нет. – Я улыбнулась; мне совсем не хотелось вдаваться в пересуды по поводу нового шоу, потому что на деле я хотела одного: годик полежать в постели. – Подумаешь?

– Ладно. – Вайолет кивнула. – Подумаю. Вот только Прис бросать не хочется…

– Так ты же не навсегда уедешь, только на один сезон. – Заметив, что Вайолет смущает этот разговор, я решила сменить тему. Ее взгляд заранее сказал мне, что она откажется. Да, мать выгнала ее на улицу, но Вайолет терзало необъяснимое чувство вины. – Ну, ни пуха тебе, ни пера сегодня, Ви. Пойдешь с нами потом на вечеринку? Последний спектакль – есть за что выпить.

Я начала закалывать кудри: нужно было создать впечатление, что у меня модный короткий боб, хотя на деле волосы у меня были длиной до талии.

Вайолет кивнула мне в зеркале.

– Я хотела отдать тебе одну вещь. – Она засунула руку в сумочку, вытащила небольшой конверт. Карточка лавандового цвета, украшенная прелестными синими птичками с золотыми перьями.

Я оставила шпильки, взяла милую карточку в руки – Вайолет она наверняка обошлась в целое состояние.

– Что это?

– Записка с благодарностью за все, что ты для меня сделала. – На глазах у Вайолет показались слезы, в горле у меня защипало, как всегда перед плачем.

Я вскочила со стула, крепко ее обняла.

– Ви, я буду очень по тебе скучать. Лондон, спектакль – все это было бы совсем другим без тебя, без дружбы с тобой. Обещаешь оставаться на связи?

– Конечно. – Вайолет попыталась улыбнуться, но улыбка вышла жалобная, я почувствовала укол под ребра. – Отыщешь меня, когда вернешься в Лондон?

– Если выпадет мне такая удача.

– Ты теперь международная звезда. Ты обязательно вернешься.

– Фредди сказал мне почти то же самое. Раз вы оба в это верите, значит, так тому и быть.

Спектакль прошел отлично как никогда – чувства у каждого из нас обострились десятикратно, мы же знали, что играем в последний раз. В конце представления, когда зрители аплодировали и кричали «Бис!», мы спели «Забыть ли старую любовь». И тут я не стала сдерживать слез, как не сдерживали их и другие артисты. Впрочем, хотя мы плакали, потому что это было наше последнее представление, каждого из нас ждали новые приключения. Новые заветные мечты.

Из театра мы выскочили со смехом, рыданиями, объятиями – на последнюю вечеринку собрались все. Но когда все планы уже сложились, Вайолет вдруг отошла в сторонку, заставив и меня замедлить шаг.

– Ты куда? – спросила я.

– Прощаться и так тяжело, а после выпивки только хуже. – Она пожала плечами. – Пойду-ка я, а то налью слез себе в коктейль.

– Ну давай с нами, ну пожалуйста. Последний вечер вместе!

– Да, нельзя убегать! – поддержала меня ее соседка Кэти. – Мы собираемся потрясти клуб до основания.

Вайолет медленно покачала головой; складка ее губ осталась твердой.

– Плохо я умею прощаться.

Кэти надула губки и попыталась дернуть Вайолет за рукав, однако та осталась стоять на месте.

– Можно я хотя бы подвезу тебя до дому? – Я нахмурила брови, очень хотелось ее уговорить, однако я давно научилась читать мысли Вайолет и знала, что в таком настроении ее не переубедишь. Она все для себя решила, мне остается одно – поддержать ее. – Ужасно, что мы расстанемся вот так.

– Со мной все будет хорошо. – Вайолет улыбнулась, а потом обняла меня так крепко, что я едва могла дышать. Я обняла ее тоже. – И потом, мы же не навеки расстаемся.

– Увидимся, когда возобновим спектакль в Лондоне – если повезет.

– Буду сидеть в первом ряду.

– Вздор, милочка, ты будешь рядом со мной на сцене. – Я обняла ее еще раз, поцеловала в щеку.

Вайолет отделилась от остальных и, не оглядываясь, зашагала в противоположном направлении. Под ребрами у меня вдруг стало тесно от сожаления, что я недостаточно упорно ее уговаривала. Лучшая моя лондонская подруга, хотя дружба и не из тех, которые понятны представителям высших классов. Но мы всегда возвращаемся к корням, верно? Может, именно это меня так заворожило в Вайолет. Она, как и я, родилась никем, и мы обе сумели найти свое место в мире.

Мимо проносились автомобили, такси, грузовики – им было невдомек, что у меня разрывается сердце. Прошла дама с собачкой, за ней по пятам следовал муж. Мир жил дальше. Как будто я только что не распрощалась с любимым спектаклем, с близкой подругой. Как будто миру совершенно неважно, что уготовило для нас будущее.