«Рампа»

Горячая новость: мисс Вайолет Вуд расторгла помолвку с достопочтенным Полом Рейдом по причине несогласий с родителями будущего мужа. Мы все опечалены тем, что наша любимица из Ист-Энда не увидит счастливого конца своей сказки, но для зрителей это дар судьбы, потому что она тут же приняла предложение сыграть главную роль в музыкальной комедии «Не говори никому». Все театралы мучительно гадали, покинет ли мисс Вуд свой театральный трон, чтобы обзавестись собственным домом. Говорим без обиняков: весь Лондон испустил единый вздох облегчения. Довольно и того, что одна наша любимая звезда бросила сцену ради аристократического семейства…

Сентябрь 1938 года

Мои шаги тонули в мягком ворсе белого ковра, который недавно постелили в нашей спальне. Я включила маленький портативный радиоприемник – послушать ежевечерние новости; стакан солодового молока «Хорликс» камнем лежал в желудке. Даже умиротворяюще-синие атласные занавески, скрывавшие темноту за окном, – цвет их предположительно должен был успокаивать – неспособны были ослабить узлы, завязавшиеся у меня внутри.

Гораций, наш новый щенок, поставил передние лапки мне на бедро – просился на колени. Я подняла его мягкое тельце. Тилли, в старости ставшая сварливой, не слишком его привечала. Мы даже подумывали о том, чтобы завести еще одного щенка-скотчтерьера, чтобы Горацию было с кем играть, но Уосси совсем недавно умер от старости, и я пока еще не оправилась от потери.

Тревога висела в воздухе, даже здесь, на ирландской пустоши. Гитлер и его орда все громче выкрикивали свои угрозы, все сильнее распоясывались. Меня мутило при мысли, что нашим мальчикам придется сражаться с этими кровожадными нелюдями.

Из радиоприемника сквозь треск раздавался голос Чемберлена; подошел Чарли, сел напротив в обитое желтым штофом кресло. Кожа у него пожелтела после очередного запоя, глаза за стеклами очков – ввалившиеся, затравленные. Мучительно было на него смотреть, трудно было не разразиться слезами, поэтому я попыталась вместо этого слушать новости.

Вот только решить – одно, а сделать – другое, и хотя слух мой сосредоточился на новостях про Гитлера и Германию, глаза привычно скользили по лицу мужа, его плечам, ладоням.

Германия не успокоится, пока не подчинит себе всю Европу и другие страны, а тех, кого сочтут недостойными нового порядка, загонят в трудовые лагеря. А Чарли…

Чарли не успокоится, пока не сотрет себя с лица земли. Телом он, вроде бы, стал здоровее, а вот головой… не без причины мы отправили его в клинику на длительную поправку физического и душевного здоровья. Считалось, что термальные ванны вдохнут в него новую жизнь. Так вроде бы и произошло, но под гладкой поверхностью по-прежнему таилась тьма, и я боялась, что не сумею его оттуда вытянуть.

Голос Чемберлена делался то громче, то тише, следуя привычному ритму. Я представила его себе – мы когда-то встречались в Сент-Джеймсском дворце. Брови дугой, пышные усы, они подергивались, когда он говорил. Сегодня он монотонно бубнил примерно то же, что повторял каждый день. Гитлер в своей дерзости зашел дальше, чем можно было предположить. Злобный диктатор стремится к войне. Но после того как Великобритания вместе с Германией, Италией и Францией подписали Мюнхенское соглашение, появилась надежда на мир – правда, дорогой ценой. Чехословакия должна уступить немецкой армии некоторые свои территории. Как можем мы требовать от других, чтобы во имя нашей свободы они покорились врагу?

И вуаля: в надежде на мир Гитлеру дарят целые куски чужой страны. Это выглядело двойным отрицанием: одно отменяет другое. Чистое безумие. Будто школьники постарше решили поиграть на школьном дворе с младшими и при этом уговорились, что вместо мяча у них будет голова одного из малышей.

Мне казалось, что струны нервов вот-вот лопнут: муж ведет внутреннюю битву, страна – внешнюю, а в голове вихрятся мысли: должна ли я бросить сцену? Если бы в начале лета я не отказалась от предложения Тилли, может, сейчас я бы снова репетировала с нею? И танцевала вместе с Ви?

– Пусть премьер-министр подписывает что угодно. – Судя по голосу, Чарли разволновался: он снял очки, потер усталые покрасневшие глаза. – Этому говнюку Гитлеру никакая подпись не помеха.

– Может, хоть обойдется без кровопролития. – В словах моих не было уверенности, потому что одну вещь мы успели усвоить: именно кровопролития Гитлер и жаждет.

Чарли печально покачал головой, водрузил очки обратно на переносицу.

– Кровопролитие неизбежно. Мы ведь отдали ему кровь чехов.

Я сглотнула – мне было тошно говорить про войну и политику. Тошно думать, что из вечеров, которые когда-то были пронизаны романтикой, жизнь высосала всю радость: раньше после ужина мы поднимались наверх, включали радио, танцевали, а потом без сил падали в постель и предавались любви. Счастливые дни, пока жизнь еще не убила во мне надежду, посылая мне одну утрату за другой.

Пробили часы, вновь раздался голос диктора – он вещал о чем-то другом. Солодовое молоко створожилось у меня в желудке, и я поспешила в уборную выплеснуть его обратно.

Примерно через неделю все газеты разразились воплями по поводу речи Гитлера, в которой он оскорблял всех, кто заключил с ним договор, особенно англичан. Высокомерные заявления: пусть остальные страны занимаются своим делом и не мешают могущественным всезнающим лидерам решать важные вопросы.

Чарли, кажется, был прав. Война неизбежна.

Апрель 1939 года

– Не надо! – воскликнула я, когда Фред предложил мне разучить его новый номер, вот только рука, которую я протянула к нему, чтобы он помог мне встать со стула, противоречила словам.

– Да ладно, тебе будет легко, и сильно гонять я тебя не буду!

Я снова была в положении. Бог троицу любит – по крайней мере, именно это я повторяла про себя. Я посмотрела на Чарли, которого в последнее время уже было ничем не пронять. Впрочем, что-то в выражении моего лица заставило его насторожиться.

– Ничто не доставляет тебе такого счастья, как танец. А кто бы там ни сидел внутри, мальчик или девочка, он почувствует твою радость. – Чарли усмехнулся, и на долю секунды на месте испитого мужчины, моего мужа, оказался тот, в кого я когда-то влюбилась.

Остается надеяться.

Мама тут же вскочила – поменять пластинку на граммофоне. Через секунду из рожка раздался свинг, за ним – воркование Эллы Фицджеральд. В Штатах она пользовалась большой популярностью, и невестка Филлис купила мне пластинку в подарок.

Жена Фредди, которая во время их визита в Лисмор была просто ангелом, не уставала поражать меня своей добротой. Она никогда еще не относилась ко мне так предупредительно. Просто чудо из чудес. В морщинках, образовавшихся вокруг ее глаз, я увидела искренность: улыбка ее говорила о том, что она от всего сердца хочет со мной дружить.

– Ну, наверное, танцевать мне не вредно. – Я почувствовала трепыхание в животе. Трудно было сказать, это нервы или крошечный Кавендиш на подходе.

Я взяла Фредди за руку, он с прежним шиком закружил меня в модифицированном чарльстоне.

– Теперь подкрутка, потом беремся за руки, шафл, встаем на носки.

Фредди показал мне комбинацию, я повторила – идею я поняла, но на носках до конца не устояла. Фредди подхватил меня за талию, когда я слишком сильно наклонилась влево.

– Тише, тише, Делли. Не переборщи. Отведи бедра назад, а то кувырнешься.

Я рассмеялась, попробовала еще раз – с третьей попытки все получилось. Это знак?

Движения я освоила быстро, и когда нас всех позвали ужинать, мы оба уже обливались потом. Лицо ныло, потому что я все время улыбалась. Господи, как же здорово!

– Идите в столовую. Я спущусь через минуту – мне надо освежиться, – сказала я.

– С тобой все в порядке? – уточнил Чарли.

Я рассмеялась, бросила на него косой взгляд – в ответ милый мой муж расплылся в улыбке, слегка с непривычки кривоватой: мы давно уже так не веселились.

– Конечно. Пойду умоюсь холодной водой.

Я помчалась наверх – Гораций и Пейшенс, наша новая скотч-терьер, наперебой вились у меня под ногами. Я чуть запыхалась, остановилась наверху успокоить саднящие легкие, нагнулась, чтобы погладить обоих псов. Потом отправилась в одну из ванных комнат, которые оборудовала в древнем замке.

Вода оказалась прохладной, я плеснула себе в лицо, намочила махровое полотенце, обтерла сзади шею. Причесала коротко подстриженные волосы, брызнула на кожу «Шанелью», потом отправилась вниз. Ступила на деревянный паркет в главном вестибюле, почувствовала, что в животе слегка тянет, потом пришла боль.

Я остановилась, сглотнула страх: боль тут же отступила. Дворецкий подал всем безалкогольные коктейли, приготовленные по моему заказу: такие мы с Чарли пили за первым нашим ужином в «Ритце» много лет назад. Мама, Фредди и Филлис никак не комментировали отсутствие в замке спиртного, и я была им безмерно за это благодарна.

Вслед за аперитивами подали луковый суп, потом пряную говядину и яблочный пирог со сливочным соусом.

– Ты повнимательнее следи за своей кухаркой, а то я засуну ее в чемодан и умыкну, – предупредил Фредди. – Нет ничего лучше доброй ирландской еды.

Брат откинулся на спинку стула и похлопал себя по животу, как раньше делал папа. Фредди обычно был комком нервов, но сейчас непривычно обмяк.

– Сто лет меня так вкусно не кормили.

– Спасибо. – Я промокнула уголки рта салфеткой, так же чопорно, как и мама, сидевшая справа. Она уже успела подпортить мне настроение, охаяв выбор салфеток. – Кухарка наша действительно душа Лисмора. Удивительно, что я умудрилась здесь не растолстеть.

– Наверное, потому что у вас везде лестницы. – Филлис театрально вздохнула, провела ладонью по лбу. – Мне, наверное, придется ползти в спальню.

После ужина Фредди позвал меня еще потанцевать, но я взамен предложила игру в триктрак – просто боялась новой нагрузки. Живот больше не дергало, но я уже сколько лет так много не танцевала, да и не двигалась. Нужно вести себя осмотрительно, чтобы не потерять драгоценное дитя. Если смотреть на вещи здраво и принимать в расчет состояние здоровья Чарли, вряд ли у нас будет еще шанс.

Но сколько бы мы ни играли в карты и в триктрак, сколько бы я ни отказывалась танцевать, уйти от неизбежного, как и от войны с Германией, оказалось невозможно.

Я потеряла ребенка – ровно через год после смерти герцога, шестого мая. Чарли провел годовщину в пьяном угаре, а я, свернувшись в клубочек, мучилась от невыносимой боли.

Никогда еще не было столько крови. Никогда не было столько боли.

– Это даже хуже преждевременных родов, – рыдала я: Чарли честно пытался хоть чем-то помочь. Зрелище было столь душераздирающее, что я выгнала его за дверь. Хотелось позвать маму. Она была мне очень нужна. Но она уехала с Фредди и Филлис.

Когда дни и недели страданий спеклись в кровоточащий месяц, внезапно раздался телефонный звонок от Деборы Митфорд.

– Я знаю, что это несколько странно с моей стороны, – зачастила она, будто боясь, что я повешу трубку, – но я слышала о вашем… состоянии, и… в общем, настоящие леди не обсуждают таких вещей, но поскольку мы почти родня, я решила, что можно.

– Кажется, меня никто еще никогда не называл «настоящей леди». – Я попыталась разбавить серьезность ее сбивчивых слов толикой юмора.

С другого конца раздался нервический смешок.

– Ну, в таком случае вот оно как. Моя сестра Нэнси… ну, в общем, доктор сделал ей кюретаж после… после деликатного состояния… чтобы… гм… ну, чтобы…

– Выскабливание? – уточнила я.

– Да, на самом деле именно это я и хотела сказать.

– Спасибо, Дебо, – откликнулась я, искренне благодарная милой девушке за то, что она догадалась мне позвонить.

В тот же день я связалась по телефону с лондонским врачом, а потом – по ощущениям, в панталоны пришлось засунуть сотню льняных лоскутов – доехала из Ирландии до нашего дома на Карлтон-Гарденз.

Чарли нервно мерил ногами приемную, а мне в это время воткнули в вену иголку, и я погрузилась в долгожданное забытье. Очнулась я освеженной – и ощутила ожидаемую пустоту внизу живота. Надежды излечить Чарли, даровать ему цель, ради которой стоит о себе заботиться, – привести в этот мир ребенка, которого мы будем любить и лелеять, – рассыпались в прах. Врач сообщил, что я вряд ли смогу снова забеременеть. Хуже того, беременность может нанести сильный, а то и непоправимый вред моему здоровью.

Это даже кстати, если учесть, что мой некогда брызжущий жизнелюбием муж сник окончательно, а страна стоит на пороге войны.

– Больше со мной этого не будет никогда, – сказала я, ни к кому не обращаясь; истина, высказанная вслух, оказалась мучительнее, чем когда я услышала ее из уст врача.

По дороге обратно на Карлтон-Гарденз я спросила у Чарли, может ли он приобрести французские приспособления, чтобы полностью исключить новое зачатие. Он в первый момент удивился, но когда я рассказала ему подробности, то согласился пользоваться контрацептивами.

– Я не хочу тебя потерять. – Он нашарил мою руку, пожал – и этот неприметный жест сообщил мне, что он на моей стороне.

– Я тоже не хочу тебя потерять. – Я крепко сжала его ладонь, вцепилась в него. – И не переживу потери еще одного ребенка. Четырех мне хватит на всю жизнь.

– Мне очень жаль, Делли. – Обычно стоический фасад его лица обрушился.

– Ты ни в чем не виноват. – Я склонила голову, скрывая сквозившую в глазах правду: на сей раз я не сомневалась в том, что виновата сама. Не нужно было танцевать с Фредди.

– Может, и виноват. Я в последнее время… – Чарли осекся.

– Нет. Виновата я. Зря я пошла танцевать.

Чарли бросил на меня ошеломленный взгляд.

– Господи, Делли, ты правда так думаешь? Все из-за того, что ты танцевала? – Он покачал головой. – Твое тело создано для движения. Просто ты переживала за меня, и это отравило тебя изнутри.

Я придвинулась к нему ближе, опустила голову ему на плечо, и мы оба тихо заплакали: ни он, ни я не могли понять, почему наших детей забрали из этого мира, не дав им возможности в нем пожить.

Мы решили, что проведем лето в Лондоне – насладимся празднествами, клубами, нашей новообретенной близостью. Новым пактом: в нашей семье нас будет только двое.

Начало сентября 1939 года

– Как я рада, что ты согласилась со мной пообедать. – Я перекинула сумочку и противогаз через спинку стула, как и давняя моя подруга, и только потом заключила Вайолет в объятия. Мы теперь чаще бывали в Лондоне, и я твердо решила, что нам нужно встретиться.

– А я уж как тебе признательна за приглашение! – Вайолет выглядела прекрасно, как всегда, на щеках играл естественный румянец, который мне теперь удавалось приобретать только с помощью румян.

– Как неудобно повсюду таскать с собой эти противогазы, – сказала я, усаживаясь за стол.

– Ну, хоть для них стали шить модные сумки, – заметила Вайолет, скептически улыбнувшись.

Я рассмеялась.

– Да уж.

Сперва мы болтали о пустяках, обсуждали театр и клубы, потом разговор вернулся к предстоящей войне. Руки Гитлера пока не дотянулись до нашей родной страны, единственной приметой перемен стала ночная светомаскировка, оставлявшая нас незрячими.

– А ты веришь в то, что говорят про судьбу евреев в Германии и других завоеванных странах? – От тревоги губы Вайолет сжались в прямую линию.

На другой стороне Ла-Манша Гитлер обстреливал Данциг, провоцируя Польшу, выискивая предлоги для вторжения. Нацистские пропагандистские газеты занимались тем единственным, что умели, – возбуждали ненависть к полякам. Как и к евреям. Гитлер, похоже, придерживался проверенной стратегии – подорвать защиту противника шквалом ненависти, а потом уже посылать на него армию.

Я кивнула.

– Да. И такое происходит не впервые. Не знаю, откуда это глубинное недоверие к евреям. – Я никогда не рассказывала Вайолет о происхождении своего отца, но сейчас выпал подходящий случай. – У меня отец был евреем, и в конце девятнадцатого века они сильно пострадали в Австрии от антисемитов: их вынудили креститься, чтобы стать полноправными членами общества и получить все гражданские права.

– Какой позор! Я этого не знала.

Я печально покачала головой.

– Мне кажется, большинство людей не понимает, что почва для гонений была всегда; Гитлеру всего лишь понадобилось построить сверху нужную конструкцию. Это звучит дико, но братья моего отца во время Великой войны сражались в австрийской армии, то есть на стороне Германии, – видимо, хотели доказать свою лояльность. Отец приехал в Америку задолго до этого. Но действия его братьев поставили под удар всю семью.

– Как так? – Вайолет от волнения заправила волосы за ухо.

– Был случай – сразу после того, как немцы потопили «Лузитанию»: мы с Фредди возвращались в Штаты из Канады, ехали давать очередной спектакль. Нас задержали в поезде, якобы за связь с солдатами противника. Смешно подумать, нас с Фредди приняли за шпионов. Немецких шпионов! – Я фыркнула – рассказывая, я отчетливо вспомнила свои тогдашние переживания, страх перед тем, что нас посадят в тюрьму.

Вайолет, ошарашенная, дернула головой.

– Кошмар какой!

– Можешь себе такое представить? – Я закатила глаза. – Нас в итоге отпустили, но продержали на допросе довольно долго – на спектакль мы не успели. А нам тогда нужно было выступать как можно чаще, чтобы прокормиться, а еще чтобы создать себе репутацию. Меня просто взбесило, что предрассудки, от которых отец страдал в Австрии, переползли и в Штаты, да еще и усугубились из-за того, что братья его поддерживали антисемитскую политику. И я почти уверена, что отец и его братья только сильнее отдалились друг от друга, когда он узнал о случившемся.

– Какой ужас. Вы были сильно напуганы?

– Да, не на шутку. – Я отмахнулась от собственных воспоминаний, от тех мрачных минут, постучала по противогазу.

– Премьер-министр полный идиот, доверяет такому бесчестному правительству, – заявила Вайолет.

– Тем не менее, как бы ни было страшно, вряд ли немцам позволят ступить на британскую землю.

Вайолет покачала головой.

– А им и не нужно ступать. Можно просто сбрасывать бомбы. Ты же знаешь, что Пол вступил в ВВС.

– Стал летчиком?

– Да. – Вайолет слегка передернулась, я глянула на ее палец, на котором так и не появилось обручального кольца. Судя по всему, семья Пола решила биться до последнего, препятствуя его матримониальным планам. Звезда, которая десятки раз в неделю выходит на сцену, по их мнению, не годилась ему в жены. Вайолет уже трижды разрывала помолвку, и каждый раз он возвращался к ней с мольбой. Я плохо понимала, как он это терпит. – Надеюсь, ему не придется летать.

– Я тоже. – После недавней договоренности между Германией и Москвой вопрос о том, когда нашим мальчикам придется сражаться с немцами в воздухе, стал только вопросом времени, но мне не хотелось произносить это вслух. Я и так видела, как мучает Вайолет решение Пола стать летчиком. – Может, Полу очень повезет и он будет летать на одном из заказанных нами «Спитфайров».

Чарли не мог по состоянию здоровья пойти в армию, но мы выделили средства на два истребителя для Королевских ВВС и дали им названия «Кавендиш» и «Адель Астер».

– Помоги нам боже, – пробормотала Вайолет. – Но может… может, все еще уляжется и война не начнется.

Скоро стало ясно: сколько ни молись – ничего не поможет. К концу месяца Британия объявила Германии войну, на Лондон опустилась тьма – по ночам ввели в действие полную светомаскировку. Я никогда раньше не видела город в непроглядной темноте. Шоферам запретили включать фары – сколько было аварий! Уличные фонари погасили. Окна затягивали тканью, закрывали газетами, закрашивали дегтем. Даже курить снаружи считалось опасным, потому что летчик немецких люфтваффе может заметить огонек и сбросить бомбу.

На следующий день после того, как Чемберлен объявил Германии войну, эти нелюди разбомбили у берегов Шотландии лайнер «Атения», на котором в основном плыли американцы. Однако американский президент ограничился резкими словами, не предприняв никаких действий.

Ко Дню благодарения 1939 года, когда мои соотечественники брались за руки за столом, на котором стояли индейка и бататы, на моем берегу Атлантики война приняла совершенно идиотский характер. Наши военачальники посылали недотеп вроде жениха Вайолет сбрасывать над Германией пропагандистские листовки, дабы спровоцировать беспорядки, – как будто это могло остановить Гитлера и его войско. Как я молилась, чтобы все закончилось одним большим прорывом – и чтобы не пришлось отправлять в бой «Кавендиш» и «Адель Астер»!

– И сколько здесь? – спросил Чарли, когда я бросила в коробку очередную пару носков.

– Тридцать девять. – Гораций перепрыгнул через бортик, схватил одну пару. Пейшенс – имя ее означает «терпение», которого в ней не было ни на грош, – вцепилась в носки с другого конца, и собачки принялись тянуть в разные стороны мое старательно связанное изделие. – Нет, уже тридцать восемь.

Я вязала до посинения, чтобы бойцы на фронте не морозили ноги и не стирали их в кровь на марше.

– Ты у меня ангел. – Чарли открыл заложенную страницу «Лесной ведьмы» Т.Х. Уайта, палец скользил по странице, пока он не отыскал нужное место.

Спицы замерли – я передвинула стул, посмотрела ему в лицо.

– Как ты думаешь, стоит мне поработать в госпитале Святого Георгия? Самое подходящее место для леди. Я связалась с ответственной за волонтеров, она говорит, что у них не закрыта одна ночная смена. Твои сестры все при деле, наверное, и мне следует помочь.

Все сестры Чарли уже нашли себе применение. Давно пора и мне.

– Ты вчера чуть без зубов не осталась, когда споткнулась о бордюр перед «Кафе де Пари» – такая тьма на улице. – Чарли закрыл книгу, заложив ее большим пальцем. – Делли, я не хочу, чтобы ты выходила по ночам. Это опасно.

– Да, верно. – Я поджала губы. – Не говоря уж о том, что насчет добрых поступков у меня тяжелый комплекс неполноценности, потому что я вечно все порчу.

Чарли усмехнулся, махнул рукой в сторону корзинки с носками.

– Ну, по этой куче никак не скажешь. Женщин, желающих поработать в госпитале, и так много. А ты вяжи.

Может, он и прав. Носки-то тоже нужны, а я здорово понаторела, пусть это и смертная скука.

– А еще врач советует мне вернуться в Лисмор. Говорит, свежий воздух пойдет мне на пользу. – Ностальгия, звучавшая у Чарли в голосе, пробрала меня до самых костей: я вспомнила те дни, когда энергия его была неисчерпаема. – Да и побыть там, где нам не будут постоянно напоминать про этих свиней нацистов, будет полезно.

– Да, хорошо. – Тем более что зимы в Лисморе почему-то были мягче, чем в Лондоне.

Мы уехали на следующее утро – как раз успели подготовить празднование Рождества для детей прислуги: это уже стало традицией. Мы пошли с ними кататься на коньках по пруду, Чарли кружил меня в объятиях и хохотал всякий раз, когда падал и не удерживался от крепкого словца. Мы уже потеряли счет его спотычкам, и под конец он, похоже, начал падать нарочно.

В такие моменты жизнь казалась мне почти нормальной.

Почти.

Следующая зима выдалась суровой – и по погоде, и по душевному состоянию. Английские военные моряки спасли несчастных своих собратьев с нацистского «адского корабля»: условия на нем были совершенно бесчеловечными, не выживал почти никто, отсюда и название. Триста несчастных душ томились там в полном кошмаре. Но сколько немцы ни пыжились, превзойти нас на море им не удавалось. Мы уже потопили несколько их кораблей – наверняка это спасет еще сколько-то англичан.

В письмах от Фредди и наших американских друзей говорилось о привычной жизни. Чистое безумие, какие разные вещи могут существовать на двух берегах одного океана: равнодушие и ужас. Как я себя ни корила, я все же скучала по Америке, по все еще доступной там роскоши. У нас ввели карточки на одежду, а мои американские друзья как сыр в масле катались. Разумеется, подобные мысли не вызывали у меня ничего, кроме угрызений совести. Люди страдают, а я думаю о каких-то модах.

К лету 1940 года, глядя, как овцы бродят по нашим полям, я осознала, насколько бессмысленной сделалась моя жизнь. Я прячусь в Ирландии, а весь мир сотрясает военное безумие. Мой дивный Париж в руках нацистских тварей, они топчут своими зловонными ногами древние тротуары. В наших кругах распространялись слухи, что в других странах нацисты расстреливают женщин и детей, применяют пытки. Гитлер, исчадие ада, похоже, вознамерился уничтожить целую расу – для него люди с еврейскими корнями были просто мусором. Если я столкнусь лицом к лицу с нацистом, вспомнит ли он о моей звездной карьере, о титуле «леди» перед моим именем, или сразу доберется до самых моих костей, которые поведают о еврейском происхождении? Решит ли это мою судьбу?

Немецкие сапоги пока не оскверняли британской почвы, они маршировали по Европе, пушки грохотали и в городах, и на горных перевалах. Главной приметой времени стало уничтожение. Мы вернулись в свой лондонский особняк – серебристые шары размером с лодки плыли над головой: они должны были отвлекать немецкие бомбардировщики. Не помогало.

Через несколько дней люфтваффе начали обстреливать город. Блиц – это непрерывные потоки испепеляющего пламени. Те, кто говорит, что змеи не умеют летать, просто не видели, как они шипят над затемненным Лондоном и ищут, куда бы укусить.

Эти нелюди бомбили Лондон беспощадно. У наших друзей были разрушены дома. Вот твое жилище из кирпича и мрамора стоит на месте как символ твоего статуса, а через миг оно уже в руинах – и ты ничем не отличаешься от тех, кто не родился аристократом. Были попадания в Королевский театр и в «Шафтсбери». Два верхних этажа нашего особняка на Карлтон-Гарденс снесло начисто – на счастье, нас на тот момент не было дома.

Чарли настоял на возвращении в Ирландию, куда уже прибыла мама: здесь мы оправлялись от страха и от утрат. Одних носков мне уже не хватало. Я занялась серьезной работой: стала организовывать местных фермеров, чтобы они выращивали продукты для Британии. Сама водила трактор и косила сено.

Пальцы покрылись мозолями и волдырями, мышцы и кости болели так, как не болели с тех пор, когда я исполняла по сто танцев в неделю. Но это была полезная работа – в помощь тем, кто оставался в Англии. Я вносила свой вклад в общее дело.

Мы купили слугам билеты на новый фильм Чарли Чаплина «Великий диктатор», в котором он пародировал Гитлера. Им страшно понравилось – сказали, что снято гениально, но я не смогла себя заставить это смотреть.

По договоренности с ирландским Красным Крестом я устроила в Лисморе благотворительный бал – мы собирали деньги. Раз уж я леди, нужно пользоваться своим положением. Продукты, деньги, власть, влияние. В рамках общей картины, может, и пустяк, но я знала, что делаю что-то хотя бы для отдельных людей.

Мы молились об одном: чтобы в новом году война закончилась.

Но весна не принесла добрых новостей ни для нас, ни для Лондона. В марте наш любимый клуб «Кафе де Пари» разбомбили дотла, а племянник Чарли Эндрю сделал предложение этой Митфорд из одиозной семейки. Скандалы вокруг Митфордов что ни день становились громче. Как минимум две из шести сестер неприкрыто поддерживали Гитлера. Чарли, ошарашенный новостью о помолвке, тут же изменил завещание, полностью исключив из него племянника. Бедный Эндрю. Ни он, ни его невеста ни в коей мере не несли ответственности за чужую неразборчивость. Я никогда не забуду того телефонного звонка милой Дебо, ее доброго совета.

Когда мы приехали в Чатсворт, дабы внести свой вклад в общее дело, я в любом случае плохо понимала, чего мне ждать. Все выглядело таким непривычным. Огромный палладианский особняк превратили в общежитие – триста девушек спали на железных койках, под которыми стояли сундучки с личными вещами. В просторных залах теперь жили студентки колледжа Пенрос из Северного Уэльса – здание колледжа передали Министерству продовольствия.

Сам министр, мистер Вултон, придумал печально известный пирог из продуктов, доступных по продовольственным карточкам, – девушки ели его едва ли не трижды в неделю. Картофель, цветную капусту, морковь, репчатый лук и овсянку варили в котле, шлепали в форму, добавив щепотку петрушки, и запекали в безвкусном тесте из картофеля и муки, а потом поливали липким коричневым соусом. Еда эта, по крайней мере, была здоровой, хотя вкус у нее был, мягко говоря, так себе. Пирог, кстати, уравнивал всех – довоенное обжорство осталось в прошлом.

Всем студенткам выдавали так называемые «пуленепробиваемые Библии», которые они засовывали в карман пальто, когда шли на воскресную службу, – как будто такое способно спасти от пули или сброшенной люфтваффе бомбы.

Часть дня девушки помогали по хозяйству и работали в огороде, в остальное время осваивали машинопись в Южной галерее замка. Стук клавиш разносился по всем залам – у меня возникало желание дойти до галереи и придавить им всем ладони, чтобы унять эту трескотню. Полагаю, однако, что за освоением машинописи девушки хотя бы отвлекались от мыслей о том, что сейчас происходит с их возлюбленными.

Ну и, поскольку ванны разрешалось наполнять только на пять дюймов и на триста девушек было всего тринадцать ванных комнат, принимать ванну они могли лишь дважды в неделю, так что ароматы в Чатсворте витали крепкие.

Несколько раз объявляли воздушную тревогу, мы бежали в сад за дворцом, где стояли холодные алюминиевые укрытия Андерсона – с виду как разрезанные напополам консервные банки, воткнутые в землю: они должны были нас защищать, но мне казалось крайне сомнительным, что эти тонкие стенки спасут от бомбы.

Через две с небольшим недели мы доехали до Лондона и остановились у друзей, поскольку наш дом, как и многие в городе, еще ждал ремонта. Однажды вечером мы даже сходили на вечеринку в отеле «Дорчестер» на Парк-Лейн: безопасность там могли обеспечить только в подземном спортивном зале и турецких банях, зато их разукрасили на славу. Лишенный окон подземный клуб освещали массивные люстры, джазовый оркестр изливал душу на временной сцене. Веселье было почти как в довоенные времена, вот только большинство мужчин, да и многие женщины пришли в военной форме. Всем нам хотелось позабыть на время, как война искорежила наши жизни.

– Ты неподражаем, – сказала я Чарли, когда он сделал мне эффектную подкрутку. Он в кои-то веки решил не пить, хотя спиртное и подавали, – я была бесконечно счастлива.

Вечер выдался совершенно волшебный, и если закрыть глаза, можно было перенестись вспять почти на десять лет, в Париж, где мы тоже танцевали.

Чарли притянул меня к себе, приблизил губы к уху, я вздохнула – как же мне хорошо в его объятиях, как чаруют его прикосновения.

– Ах, душа моя…

Договорить он не успел – раздался оглушительный удар, а потом вся конструкция из бетона и стали несколько раз содрогнулась. Свет погас. Мы потеряли равновесие, упали, как и все остальные, на пол, с потолка посыпались плитки и люстры. Вокруг билось стекло.

Чарли обхватил меня за талию, на попе подтащил к столу – там безопаснее: осколки стекла безжалостно жалили кожу. В потемках кричали люди, выли сирены. Я сжалась в комочек, пытаясь унять дрожь в руках и ногах. Такой удар мог означать только одно: бомба.

Пока мы танцевали в подвале, пока я вспоминала прошлое, люфтваффе бомбили город.

Чарли выкликал друзей, голос его, несмотря на царивший вокруг хаос, оставался спокойным. Я облегченно вздохнула, когда раздались тихие, но бодрые отклики. Здание перестало дрожать, хотя какофония не умолкала. Я вгляделась во тьму, пытаясь оценить серьезность разрушений. По периметру вспыхнули карманные фонарики, в их неверном свете стало понятно, как все ужасно.

– Нужно отсюда выбираться! – крикнула я Чарли, вцепляясь ему в плечо. – Нас тут похоронят заживо!

– Ты права. – Он схватил меня за руку – обе наши ладони были скользкими от пота и крови, – рывком поднял на ноги. Мы вместе с друзьями устремились к выходу, отыскивая дорогу в неверном свете нескольких фонариков. Все лица были в саже, крови, пыли. Лестница, похоже, почти не пострадала, мы принялись карабкаться наверх, спотыкаясь о всякие обломки.

На улице тут же пришлось прятаться – с неба пламенными лепестками падали зажигательные бомбы. Мы залезли в машину Чарли – наш верный водитель нас дождался, хотя по лбу его и тек пот. Он помчался, постоянно виляя, прочь из Дорчестера в Лэнсдаун-Хаус, где мы жили у друзей. Машину страшно тряхнуло, когда на Беркли-сквер взорвалась бомба. До рассвета мы пролежали на животах, сцепив руки, в укрытии, которое наши друзья выстроили в саду. Перед самым рассветом бомбежка будто по волшебству прекратилась.

Потрясенные, но живые, мы на следующий же день уехали в деревню, но через несколько дней вернулись, чтобы присутствовать на бракосочетании племянника Чарли Эндрю с Деборой Митфорд в соборе Святого Варфоломея в Лондоне: свадьба, в отличие от нашей, была роскошной, помпезной. Мне Дебо по-прежнему казалась невероятно милой. Трудно было поверить, что в семье у них столько сторонников нацистов.

Хотя далеко не все Митфорды поддерживали Гитлера, сестра Дебо Юнити – огромная и громогласная, настоящая нацистская корова – ни от кого не скрывала своих симпатий. Считалось, что после того, как она сама пустила себе пулю в голову и повредила мозг, она впала в детство, но я в это не верила. Слишком проницательными были ее злобные глазки, слишком расчетливыми речи. По крайней мере, нам не пришлось терпеть в своем кругу Диану, к которой на ее тайное бракосочетание в Германии приезжал Гитлер и которая теперь сидела в тюрьме Холлоуэй как пособница мерзкого диктатора.

Их мать, леди Редсдейл, выглядела очень кислой и постоянно пикировалась со старшей дочерью Нэнси, писательницей, автором довольно забористой книги «Голубиный пирог», высмеивавшей фашистов: у меня эта книга в свое время сумела вызвать улыбку.

В целом Дебора мне все же нравилась. Милая, симпатичная, совершенно без всякого яда. Даже отец ее выглядел этаким слабоумным старым ослом, хотя я и знала от Чарли, что он в свое время тоже поддерживал Гитлера, но потом, по ходу войны, изменил мнение.

– Вы собираетесь вернуться в Ирландию? – мило поинтересовалась Дебо после церемонии и ленча, когда удалось спокойно пообщаться за тортом и шампанским.

– Да, мы обычно уезжаем на зиму. – Впрочем, ведь все изменилось. Раньше я согласилась с условием, что буду помогать фронту только носками, но его давно пора было пересмотреть.

– Полагаю, там замечательно, тем более без бомбежек. – Рот Дебо слегка скривился, но я так и не поняла, что именно у нее в мыслях.

Я серьезно кивнула. Нам повезло, что у нас есть надежное убежище – Лисмор. А еще я радовалась тому, что мама моя там, в безопасности.

– А зачем, скажите, вы сюда возвращаетесь? – Дебо бросила на меня любопытствующий взгляд. – Будь у меня место, где не нужно бояться за свою жизнь, я бы скорее находилась там, чем здесь.

Это ее высказывание, вкупе с собственными моими соображениями, натолкнуло меня на одну мысль. Замок Лисмор действительно прекрасное укрытие.

Вечером, когда мы с Чарли собирались лечь спать, я сказала:

– Мне кажется, нужно устроить в Лисморе санаторий для выздоравливающих солдат и летчиков.

– Думаешь? – Он приподнял бровь, потом взбил свою подушку, улегся в постель с книгой – последним романом нашего друга Уолпола «Яркие павильоны» – пятым в его хрониках семейства Херрис.

– Если твои родители справляются в Чатсворте, кто сказал, что мы не справимся в Лисморе? А кроме того, ты же сам знаешь: мама отличная сиделка. Думаю, ей еще и понравится.

Тут Чарли опустил книгу на колени и взглянул на меня – в складке рта читались одновременно и интерес, и покорность.

– А ты, святая моя душенька, хотела работать в госпитале. Ну, если ты будешь выхаживать солдатиков в Лисморе, я хоть не буду тревожиться, что ты упадешь на улице во время затемнения. Или попадешь под налет люфтваффе.

– Надеюсь, что нет. Кому нужно, чтобы эти тощие ножки дрыгались в воздухе? – Я едва не добавила, что Чарли и сам хотел выполнить свой долг, но из-за проблем со здоровьем был признан негодным к службе. В последнее время он чувствовал себя гораздо лучше, и я решила промолчать.

– Возражаю, – поддразнил он меня, пошевелив бровями. – Лично мне нравится, когда эти ножки дрыгаются в воздухе.

Я ударила его подушкой.

– Ну, так что, Чарли? Попробуем?

– Почему бы и нет.

Я усмехнулась, выскочила из постели, крепко его обняла.

– Тогда решено. Прошу любить и жаловать: сиделка Делли.

– Так, сиделка Делли, у меня рана вот тут, ею необходимо заняться… и надо ли повторять, что я с удовольствием бы посмотрел на эти знаменитые ножки.