«Рампа»

Наша блистательная звезда снова с нами! Мисс Вайолет Вуд в роли королевы Елизаветы в «Веселой Англии» вскружила головы всем зрителям. А тех, кто пришел на лондонскую премьеру, ждал дополнительный подарок: в середине первого ряда сидели леди Чарльз Кавендиш с мужем. После представления мисс Вуд видели в «Кафе де Пари» рука об руку с достопочтенным Полом Рейдом. После этого их неоднократно замечали вместе в Мейфэре – их недавно разгоревшийся роман вызывает наш горячий интерес. Одна надежда: мисс Вуд не решит, что брак с достопочтенным важнее верности актерской профессии…

Ноябрь 1935 года

У меня был целый шкаф платьев от Скиапарелли – самого модного портного и обувщика. Я бывшая звезда. Свекор и свекровь – герцог и герцогиня, муж по-прежнему непревзойденный красавец. Глядя со стороны, можно было подумать, что у меня есть абсолютно все. Да, помимо прочего, я жила в замке.

Но стоит соскоблить верхние слои – и внутри обнаружатся искрошенные кровоточащие обломки.

Мои дети мертвы. Ненаглядная Энни-Эвелина и мальчики-близнецы, которые родились после нее.

Сам тот факт, что я стою здесь сейчас, глядя в шкаф, забитый прекрасными нарядами, был одновременно и чудом, и загадкой. Чуть ли не каждый день сердце мое так колотилось о ребра, что я все боялась, что они треснут.

Но я пообещала Чарли пойти на этот прием: нужно в последний раз появиться в обществе, прежде чем мы отправимся в Нью-Йорк. В этом мое спасение. Только в терпком тонике американского города можно утопить мое горе: оно захлебнется, а я воскресну.

Может, зря я выбрала эту жизнь. В которой такая насыщенность и такая пустота одновременно.

Пока я танцевала и выступала, я по крайней мере всегда знала, что получу взамен. Можно выйти на сцену и увидеть результат. Услышать раскаты смеха, оглушительные аплодисменты, пересчитать заработок, помнить о том, что я выполняю свою часть сделки и получаю за это вознаграждение.

А здесь никакого вознаграждения. Пусть я и хожу в дорогущей одежде.

Трое детей мертвы – я никудышная мать.

Пьющий муж – я никудышная жена.

Никакого интереса к светской жизни – я никудышная светская дама.

Я отказалась от того единственного, в чем уверенно преуспевала. Фредди феноменально справлялся в одиночестве. И Вайолет поднялась на самый верх, играя одну главную роль за другой. А я? Лужица воды в дорогих тряпках. Дотронешься – колется, и трясти меня слишком сильно не стоит – разобьешь. Да и чего от меня ждать, если вместо того, чтобы стоять здесь, я должна была делать совсем другое – бегать за тремя шалунами-Кавендишами?

– Готова? – раздался за спиной голос Чарли.

Я вздрогнула, отгоняя свои печали, надела черное коктейльное платье с белым кружевным воротником. Волосы прекрасно лежали в новой короткой стрижке с подвитыми кончиками. Я больше не сражалась с длинными локонами – даже это казалось слишком трудным.

– Да.

– Ты изумительно выглядишь, душа моя. – Он всмотрелся мне в лицо, взгляд задержался на синяках под глазами, оставленных бессонницей, брови поползли вверх, будто в вопросе: «С тобой все в порядке?»

Я заставила мышцы вспомнить, как вызывать на лице улыбку, поправила мужу галстук.

– Уж всяко не так изумительно, как ты. Минутку, мне нужно еще попудриться.

Я обмахнула лицо пуховкой, заново покрасила губы красной помадой – надела маску, чтобы спрятать… абсолютно все.

Когда мы добрались до места, прием уже был в самом разгаре. Явился весь свет, включая Эмеральд Кунард – эта лицемерная корова только и знала, что таскаться за Уоллис Симпсон, пытаясь доказать свою преданность короне. Одна едкая, противная колкость за другой в адрес американской прилипалы, которая каким-то чудом сумела завоевать внимание будущего короля Эдуарда VIII – того, кто раньше был моим Дэвидом. Трудно было себе представить, что тот самый принц, с которым я танцевала десять лет назад, безоглядно влюбится в американскую разведенку.

Ради Уоллис Симпсон Дэвид готов был пожертвовать всем. Сплетни, что он, мол, готов отречься от причитающегося ему места на престоле, звучали уже едва ли не всерьез. А тут еще и Эмеральд – губы измазаны красной помадой – трется среди почтеннейшей публики со своей пустопорожней болтовней. Еще один размашистый жест, и она выплеснет мартини прямо себе за плечо; я бы, собственно, не стала возражать – хоть посмеялись бы.

Передернувшись от отвращения, я отправилась разыскивать Чарли, чтобы почувствовать на своей руке тепло его руки – это может меня успокоить. Много нам пришлось пережить всяких бед, но он оставался моим якорем. Я высмотрела его рядом с баром – он потягивал виски со льдом, причем явно не первый, не второй и не третий бокал.

– Чарли, – прошептала я, и он уставился на меня покрасневшими глазами.

– А-дель, – выговорил он по слогам, явственно нетрезвым голосом.

– Мог бы взять себя в руки в честь моего первого выхода, – прошипела я, раздосадованная тем, что единственный, от кого я ждала утешения, был явно не в состоянии меня утешить. – Я хочу уйти отсюда.

– Шо… т-так сразу? – проговорил он нетвердо, помешивая лед пальцем.

Господи боже мой… Похоже, даже я справляюсь с утратами лучше, чем Чарли.

– Да.

Он начал было возражать, но я просто отошла – устала я от всего и от всех. Мне не терпелось сбежать домой в Америку, а там я не только отдохну, ведь рядом будут и старые друзья, и старая жизнь, я еще и попытаюсь хоть частично вернуть прошлое. Как здорово будет опять повидаться с Тилли Лош, хотя я и не попаду к ней на премьеру «Садов Аллаха». Тилли, как и все остальные, постоянно убеждала меня играть в кино, а не на сцене.

Мне не раз предлагали главные роли в фильмах. Пожалуй, пришло время вернуться к карьере, раз уж не суждено мне стать матерью. В этом мире наверняка осталось что-то и для меня.

Мы прибыли в Нью-Йорк за два дня до Рождества, нас встретила орда журналистов и фотографов, страшно обрадованных моим возвращением. Удивительно, сколько людей помнили про меня и проявили ко мне интерес. Ощущение полной нереальности, которое дополнилось тем, что в отеле меня ждали горы цветов. Радужная симфония – все мыслимые поверхности окрасились в розовый, красный, зеленый, багряный. Рождество мы встретили с друзьями, Джоком и Лиз Уитни. Джок развлекал нас рассказами о своей интрижке с Таллулой Бэнкхед – о ее эскападах писали все газеты. Лиз это, похоже, не смущало, для нее главным был коктейль в руке.

В канун Нового года нас пригласили в Арден, загородное поместье, принадлежавшее нашим друзьям Мари и Эвереллу Гарриманам. Там Чарли тоже немного перебрал, я даже встревожилась, что он утомит гостеприимных хозяев своей склонностью к выпивке. А еще я гадала, суждено ли мне хоть несколько часов покоя, ради которого я и пустилась в это путешествие.

Были и приятные новости: мне предложили за тысячу долларов дать интервью для радио, от такой суммы отказаться было невозможно, я надела миленькое лимонно-желтое платье с узором из серых нот и ладный черный замшевый пояс с пряжкой в форме скрипичного ключа – пусть видят, что я все еще танцовщица и звезда. На моей шляпке красовался герб Кавендишей – змея из бриллиантов и рубинов, потому что теперь я была еще и леди.

С милыми улыбками и шутками я рассказывала о том, как из актрисы превратилась в леди Чарльз, а потом, к собственному своему изумлению, вдруг заявила, что да, я подумываю о том, чтобы вернуться на сцену.

На момент выхода интервью в эфир я уже получила предложение приехать через месяц на пробы в Голливуд. В Калифорнии оказалось жарко, однако Фредди, Филлис и их новорожденный сынишка Фредди-младший буквально пролили бальзам мне на душу. Филлис я недолюбливала по-прежнему, но она выглядела такой хорошенькой и жизнерадостной с ребенком на руках, а еще совершенно не злорадствовала по поводу того, что преуспела там, где я потерпела поражение. Я, как ни странно, и сама этого не ощущала. Фредди был счастлив, его счастьем проникалась и я.

Фредди представил меня целому кругу звезд, среди них были и знакомые лица – Кларк Гейбл, Марлен Дитрих и милая моя Тилли, которая с виду не постарела ни на минутку.

В назначенный для пробы день я надела сине-бордовое атласное платье, новехонькие черные блестящие туфельки и отправилась в «Фокс стьюдиоз». Когда я делала прическу, руки мои дрожали.

Когда я вышла из такси и жаркое калифорнийское солнце прижгло обтянутые чулками лодыжки, я едва не дала задний ход. С самого приезда мы кружились в непрерывном водовороте, а еще я так отчаянно пыталась забыть обо всех своих утратах, что мне некогда было подумать о том, действительно ли я этого хочу или мне только кажется, что я должна это сделать.

– Леди Чарльз. – Мне навстречу вышло несколько мужчин в костюмах и женщин в платьях. Все с натужными голливудскими улыбками. Им что, не жарко на солнце? На лбу ни капли пота.

– Пожалуйста, зовите меня Адель. – Улыбка моя выглядело суховато, а знаменитая забавная мордашка, похоже, осталась в Лисморе, в сундуке, где я хранила сценические костюмы.

– Я мистер Кент. – На говорившем был светло-серый костюм в полоску, в тон черным волосам с проседью; лет ему было за пятьдесят. – Тут кое-кто очень хочет с вами познакомиться.

Мне бы возгордиться, что встречать меня вышел сам президент кинокомпании, но я лишь сильнее разнервничалась. Я правильно себя веду или нет?

– Разумеется. – Вслед за оравой улыбчивых костюмов я зашагала в здание киностудии, где ко мне танцевальным движением порхнула девочка-херувимчик с золотистыми кудрями, в блестящих лайковых туфельках.

Сердце сделало тройной кульбит, я ахнула. Боже, какая очаровашка!

– Ширли Темпл. – Я улыбнулась куда искреннее, чем до сих пор, глядя на это невинное и одаренное существо. – Вы очень мне понравились в «Сияющих глазках».

На прошлое Рождество мы водили слуг из Лисмора смотреть этот фильм, и все получили огромное наслаждение.

– Мне сказали, что вы танцуете лучше всех на свете. – Ширли сделала безупречный книксен.

Я рассмеялась, отмахнувшись от комплимента, который всегда считала глупым. Существуют танцовщицы в три раза меня талантливее.

– Я в этом сомневаюсь.

– А мне сказали, что так. – Ширли указала на мистера Кента и его свиту.

– Что ж, я польщена. – На самом деле я гадала, подучили девочку или нет.

– А со мной станцуете? – Ширли захлопала ресницами.

– С удовольствием. – Любому другому я бы отказала, ведь не упражнялась уже давным-давно. Но кто мог устоять перед ее невинной и безыскусной улыбкой – она напоминала мне меня же в ее возрасте, тогда, когда я выступала во второсортных спектаклях. Как же все изменилось – похоже, кино отобрало у театра пальму первенства.

Ширли взглянула на готовый заиграть оркестр – он явно дожидался ее знака – и приказала:

– Вперед, ребята.

Я изумленно хихикнула. К такому командирскому тону не прибегали и женщины в десять раз ее старше. Оркестр грянул какую-то мелодию, она начала с тэпа. Я повторила за ней, потом добавила твист – она лишь улыбнулась и воспроизвела то же движение. Мы минут десять танцевали вместе. И за эти несколько мгновений внутренней раскрепощенности с меня свалилось многолетнее напряжение.

– Ширли, милочка, мне было очень приятно, – сказала я. – Может, мы когда-нибудь вместе станцуем на экране.

– Ой, это было бы очень здорово, – сказала Ширли, добавив свой фирменный книксен и хихикнув.

Я тоже сделала книксен и с грустью проводила глазами удаляющуюся фигурку – девочку увели.

Глубоко вздохнув, я вошла в кабинет, где за столом сидел на председательском месте мистер Кент, а с ним рядом несколько руководителей студии. Мне вручили сценарий.

– Пожалуйста, почитайте немного и произнесите что-нибудь вслух.

Я притянула к себе толстую стопку бумаги, прочитала несколько строк: диалог, ремарки. Никаких особых отличий от театра. Реплики, ремарки, хореография. В конце концов, работа актера и есть работа актера. Я прокашлялась, вложила в улыбку уверенность, которой на самом деле не испытывала, встала и начала произносить реплики, расцвечивая их на свой вкус.

– Великолепно, – заключил Кент, и все остальные дружно закивали.

– А танцы? Вы как думаете, вы все еще можете танцевать? – осведомился кто-то.

Я подняла бровь и рассмеялась.

– А вы полчаса назад куда-то выходили?

Последовал взрыв аплодисментов – все наперебой рассказывали про наш с Ширли Темпл дуэт.

– Нам будет очень приятно с вами сотрудничать.

Со студии я вышла с готовым предложением, сказав, что рассмотрю его. Но к тому моменту, как мы с Чарли сели на судно, отправлявшееся назад в Англию, я уже приняла решение не становиться голливудской звездой. С одной стороны, существовал позорный закон о двойном налогообложении. Платить налоги сразу в двух странах – это грабеж среди бела дня. А кроме того, когда продюсер прислал мне график репетиций и съемок, я вспомнила о том, что всегда сильнее всего досаждало мне в шоу-бизнесе: как много он отнимает времени.

Столько трудиться мне уже не хотелось. Да, я стремилась играть, но не до изнеможения. После бурного плаванья – мне, помимо прочего, постоянно приходилось уклоняться от новой любовницы Джока, замужней женщины, печально известной Бабá, леди Керзон, которую мне в свое время приходилось отгонять от принца Джорджа, – мы вернулись в Лондон, и тут оказалось, что страна заражена «симпсонитом».

Дэвид занял трон после кончины своего отца, став королем Эдуардом VIII, а его любовница Уоллис Симпсон вела себя так, будто короновали не его, а ее. Совершенно безобразное поведение. Будь у меня возможность залучить Дэвида на минутку, я сразу бы посоветовала ему спровадить эту негодницу – или запереть в шкафу, никто бы не возражал – главное, избавиться от нее на достаточно долгое время, чтобы подыскать подходящую для короля жену.

Не согласен со мной был один лишь Джок, которого раздражало, что я высказываюсь касательно любовниц в целом. Но Бабá, право слово, была настоящим вампиром, способным сожрать собственных детей и убить собственную мать, если они встанут у нее на пути.

Разумеется, многие считали, что я лицемерю. В конце концов, я же была американкой, вышедшей замуж за аристократа. Но я, по крайней мере, не вела себя как беспардонная сука. Да и вообще, второй сын – это вам не монарх. Конечно, добренькой меня не назовешь. Но правда порою бывает болезненной.

– Что ты думаешь про возвращение в Ирландию? – в очередной раз спросил меня Чарли за чаем с поджаренным хлебом.

Я посмотрела в окно нашего лондонского особняка, на людный и мрачный город; я очень скучала по тишине и спокойствию Лисмора.

– По-моему, хорошая мысль.

Стоило подумать об Ирландии – и внутри слегка унималась боль, которая уже начала отражаться на лице. Чем дольше мы откладывали возвращение, тем сильнее делалась опасность, что я скажу или сделаю что-то такое, от чего потом уже не открестишься. Мама собиралась летом к нам в Ирландию – пока что она помогала Филлис с Фредди-младшим в Калифорнии, – и до ее приезда мне необходимо было прийти в себя.

После всех светских пертурбаций покой Ирландии пришелся мне очень по сердцу. Забавно: успокоить меня должна была Америка, однако из этого ничего не вышло. Мы с Чарли подолгу гуляли с Тилли и Уосси вдоль берега реки Блэкуотер, во весь опор скакали верхом по вересковой пустоши. Ужины проходили тихо, мы отказывались от приглашений – нам хотелось побыть вдвоем. Потанцевать, скинув одежду, под светом луны и звезд.

К маминому приезду настроение мое выровнялось. Она тоже вела себя сдержаннее обычного, не высказывалась по поводу того, как я выбираю мебель, и по поводу того, сколько Чарли пьет. Но когда однажды, вернувшись с прогулки, мы обнаружили в прихожей конверт со штемпелем «Инглиш филм компани», она сморщила нос.

Я сделала вид, что ничего не вижу, – мне не хотелось слышать мамины комментарии.

– Открой, – в типичном для нее духе приказала мама, снимая перчатки.

Делать нечего – я унесла письмо к Чарли в кабинет, вытащила длинный нож для вскрытия почты, который подарила ему год назад.

Мама только что не дышала мне в спину; я вытащила послание, пролистала.

– Господи, твоя воля.

Поверить трудно.

– Они предлагают мне десять тысяч фунтов, если я соглашусь у них сниматься. – Огромная сумма за роль, на которую я пока даже не пробовалась.

– Ну, милочка, понятное дело, тебе решать, но ты будешь полной дурой, если хотя бы не попробуешь. – Неожиданным образом, это мамино мнение пришлось мне очень по душе.

– Платят больше, чем «Фокс», – заметила я.

Мама постучала по листу с логотипом студии.

– И с налогами никаких проблем, фирма-то английская.

– И чтобы добраться от дома до студии, не нужно пересекать Атлантический океан, одно лишь Ирландское море, а это можно сделать за один день.

Может, из этого действительно что-то выйдет.

– Ну, так ты согласишься?

Сердце сорвалось с места, свалилось куда-то в желудок.

– Мне нужно подумать.

Хочу я этого или нет? От голливудского предложения я отказалась частично из-за расстояния, частично из-за налогов, но была и третья проблема: я не хотела проводить по двенадцать или шестнадцать часов на съемочной площадке. Не тянуло меня к такой жизни. Да, лишние деньги не помешают, но это не вопрос жизни и смерти.

Июль перетек в август, а я все думала. Даже когда мы с друзьями уехали в Германию, где ежегодно поправляли здоровье на курорте. Я решила, что на отдыхе все осмыслю. Составлю план своего будущего.

Но когда мы прибыли во Фрайбург, умеренный климат показался нам холодным. В средневековом городе царило явное напряжение, улыбки стали суровыми, как будто жители знали, что следующая буря станет для них роковой. Вокруг постоянно перешептывались, но я немецкий знала совсем плохо. Один из любимых моих книжных магазинов – он принадлежал пожилой еврейской чете, на кассе работали их внуки – стоял темный, закрытый. Я заглянула внутрь и обнаружила, что магазин сожгли: вокруг зола, на полу обгоревшие книги. Сердце так и упало при мысли об этих славных людях, которые вложили в свое дело всю душу и с которыми так вот поступили.

Канцлер, Адольф Гитлер, размахивал своим железным жезлом над этой прекрасной страной, приказывал жечь книги, которые считались «антинемецкими», бойкотировать все еврейские предприятия, а потом принял Нюрнбергские расовые законы, основанные на смехотворных расовых теориях и представлениях. Я помнила о своем происхождении, о том, как семья отца пострадала от антисемитизма, о его вынужденном обращении в католицизм – и мы поспешили покинуть Германию.

Я думала, что это путешествие исцелит Чарли, но оно вылилось в многолетнее скольжение вниз по спирали, и об этом я не хочу вспоминать.

Я подписала договор, хотя бы ради того, чтобы отвлечься.

12 мая 1938 года

В былые времена подобное событие – Бал королевы Шарлотты, ежегодный прием, на котором дебютантки впервые выходят в свет, – ошеломило бы меня и очаровало. Я чокалась бы шампанским со своим красавцем мужем, а потом блистала бы перед ним в бальной зале, под великолепными хрустальными люстрами. Я восхищалась бы бесконечными ярдами тончайших шелков, атласа и тюля, искрящимися бриллиантовыми тиарами и изысканнейшим трехъярусным тортом, который был на голову выше меня – резать его приходилось мечом.

Но на сей раз я покинула Лисмор впервые за целый год, а то и дольше.

Причем одна.

На этом балу я представляла лорда и леди Чарльз Кавендиш, Чарли же оправлялся от очередного печеночного приступа. Мне совсем не хотелось ехать, но Чарли настоял. А говоря точнее, потребовала его мать.

Уехала я лишь после того, как мама не раз и не два заверила меня, что позвонит при первых же признаках ухудшения, а врач, пользующий Чарли, подтвердил, что уверен в благоприятном исходе. Я, разумеется, испытывала сильные сомнения – как оказалось, не зря.

Все предыдущее лето мама ухаживала за Чарли в Лисморе, пока я снималась в «Пайнвуд стьюдиоз». Мне не очень нужна была эта работа, да и удовольствия особого она не доставляла, но мне просто необходимо было уехать из замка, вырваться из гнетущей зловещей тьмы, которая окутывала каждую грань каждого дня.

Через несколько месяцев после начала съемок я получила от мамы телеграмму, которая потрясла меня до глубины души. У Чарли случился тяжелейший печеночный приступ. Чувство вины пулей вонзилось мне в живот. О чем я думала – поехала сниматься и бросила мужа дома страдать? Однажды за ленчем моя свекровь сказала мне напрямую:

– Какой смысл клясться быть рядом в здравии и в болезни, чтобы потом от болезни сбежать?

Осадок остался омерзительный, но по сути герцогиня была права. Тем не менее она же, играя на моем чувстве вины, вынудила меня бросить мужа и отправиться на этот бал.

Я тогда отпросилась со студии и помчалась в Ирландию – где обнаружила не человека, а прикованную к постели оболочку. Чарли улыбнулся мне так, будто проснулся освеженным после безмятежного сна, хотя щеки у него ввалились, а кожа стала желтовато-белесого цвета.

По счастью, он смог оправиться и встать с постели. Но даже теперь, хотя я молила его отказаться от спиртного, он делал вид, что оно ему ничуть не вредит. Возражая – и даже бунтуя, – он тайком выскальзывал из постели и отыскивал бутылку с виски, которую я спрятала. Я выливала спиртное в раковину. Запрещала слугам покупать новое, но они не слушали. Всегда находился желающий сбегать за бутылкой, когда милейший хозяин, всеобщий любимец, вкладывал ему в ладонь несколько лишних фунтов. Никто не признавался в этих грязных делишках, даже когда я строгим голосом объявила, что они убивают его под видом одолжения.

Едва Чарли становилось лучше, он отправлялся в соседний паб, надвинув кепку на глаза в надежде, что его никто не узнает. Или встречался в городе с друзьями, и, несмотря на все обещания, всегда находился желающий поднести ему рюмку и выпить с ним вместе.

Чарли считал себя неуязвимым. И не видел того, что было очевидно всем остальным. Что алкоголь стал его смертельным пороком, добровольно выбранным орудием саморазрушения.

И как мне его оставить, чтобы закончить съемки фильма, который, помимо прочего, мне совсем не нравится? Роль оказалось пустой – этакая роковая женщина, никакого тебе юмора, пения, танцев. Я нуждалась в радости, но в фильме не было трех вещей, способных мне ее даровать, – тем проще мне оказалось отказаться от съемок.

Съемок столь же противных и ненужных, как этот пышный и пустопорожний бал дебютанток. В мире ужас – Гитлер только что прошагал со своей армией через Австрию, полностью подчинив ее себе, а мы танцуем и разрезаем торт. Безбожный и безжалостный диктатор подмял под себя судьбы людей из другой страны, а мы рассказываем девственницам в белых нарядах, что в этом мире им открыты все пути.

Ну что бы этому диктатору не погибнуть во цвете лет! Какая страна станет следующей?

Зря я приехала на бал. Ни головой, ни сердцем я к этому не стремилась и чувствовала себя кислым, никому не нужным перестарком.

– Тетя Делли! – Подошли Билли и Эндрю Кавендиш, двое любимых моих племянников по мужу, и вырвали меня из задумчивости. В свои восемнадцать и двадцать лет соответственно они были хороши собой, в глазах сиял юношеский задор.

– Хотели представить вам наших дебютанток.

Я высекла улыбку на каменной поверхности лица, такая добросовестная тетя, и перевела взгляд на юных барышень, вокруг которых колыхалась многослойная белая материя.

– Это Кэтлин Кеннеди, дочь американского посланника. – Эндрю указал на стоявшую с ним рядом жизнерадостную девицу – ее каштановые волосы были уложены под модной шляпкой в замысловатую прическу.

– Можете меня называть Кик. – Она протянула руку, в карих глазах никакого чванства.

– Очень рада, – ответила я совершенно искренне. В Кик было что-то легкое, свежее, а судя по тому, как смотрел на нее Билли, она явно очаровала его до безумия.

– А это мисс Дебора Митфорд. – Эндрю ласково посмотрел на миловидную блондинку с голубыми глазами, чуть более пронзительными, чем подобало столь юному и хрупкому существу.

– Приятно познакомиться, – пробормотала я, удивленная тем, как узок внутренний круг аристократии.

Мне уже доводилось встречаться со старшей сестрой Деборы, Нэнси, когда я впервые оказалась в лондонском свете. Она была забавной, в определенных ситуациях довольно колкой, но в целом вполне любезной. Всего их шесть сестер и один брат, Том, дамский угодник, в те давние времена он ухаживал за милой моей Тилли Лош. Однажды она даже привезла Тома к нам в Лисмор. Что касается остальных четырех сестер, я могла со знанием дела утверждать, что две из них намного ужаснее старшей и младшей: про Юнити Митфорд ходили слухи, что она поклонница Гитлера, а Диана пару лет назад вступила в тайный брак с главой Союза британских фашистов. Этих двух я боялась до умопомрачения.

Диану все называли классической красавицей, но когда ее видела я, то замечала только бездушие, и мне казалось, что в ее льдисто-голубых глазах таится нечто зловещее. Этих двух отпетых фашисток уравновешивала Джессика, которая сбежала в США вместе с мужем-коммунистом, племянником Уинстона Черчилля, моего талантливого соперника по игре в триктрак. Была еще Пэм. Ее никто никогда не видел, так что про нее скажешь?

При всем очаровании этой миловидной дебютантки я от души надеялась, что Эндрю она быстро надоест. Негоже, если имя Митфордов соединится с именем Кавендишей, и я с трудом себе представляла, какой ужас обуял мою свекровь, когда она выяснила, что как-то да связана с этим семейством, тем более что она и так считала, что я, убогая американская выскочка и звезда, уже запятнала их репутацию.

– Мы завтра идем в «Шафтсбери» смотреть «Золушку», были бы очень рады, если бы вы к нам присоединились, – добавил Билли.

– Там выступает моя новая любимая актриса – после вас, конечно, – добавила Кик, хихикнув. – Вы, может, про нее слышали? Вайолет Вуд.

Услышав имя давней подруги, я тут же навострила уши.

– Пойду с большим удовольствием. – Я улыбнулась, вспоминая, как Вайолет ликовала, получив несколько лет назад роль королевы Елизаветы. Она стала настоящей звездой, и я тогда с большой гордостью смотрела, как она выступает. – На самом деле Вайолет моя близкая подруга.

– Ах, как это шикарственно! – воскликнула Дебора: это печально известное словечко, изобретенное в семействе Митфорд, сильно раздражало большинство людей света. – Вы обязательно должны нам рассказать, каково это – быть звездой!

Моя ностальгическая улыбка сделалась натянутой, и я с трудом придумала подходящий ответ. Когда-то это было мечтой, а теперь видится будто сквозь дымку.

– Это было божественно, дорогая, – сказала я в ответ. – Похоже на икру с шампанским, на любовь нового воздыхателя.

Обе девушки вздохнули, порозовели, а племянники мои почти в унисон выпятили грудь. Господи, до чего же юность наивна. Почти до тошноты. Впрочем, я еще помнила, как и сама была такой же. Когда я успела так ожесточиться?

– Я слышала, что она помолвлена с каким-то мелким шотландским аристократом, – добавила Дебора. – Вы с ним знакомы?

– С Полом? – уточнила я, слегка опешив. Вайолет я не видела два года – легче было оставить нашу дружбу в счастливом прошлом, чем тащить ее в мое угрюмое настоящее. Кроме того, я держалась в стороне еще и из эгоизма. Вайолет жила той жизнью, которой когда-то жила я.

– Я слышала, он очень романтичный, – добавила Кик, и Билли тут же изобразил крайнее сокрушение на лице.

– Да, он совершенно очаровательный. – На меня вдруг накатила грусть. В последний раз мы с Вайолет и Полом виделись тогда на танцах. Чарли был тогда таким жизнерадостным. Я по ней скучаю. Нужно бы с ней связаться. Может, и свяжусь.

Девушки продолжали болтать, голосами звонкими от возбуждения, а молодые люди ловили каждое их слово. Ах, когда бы мне вернуть молодость, надежду, радость жизни. Я извинилась и отошла – мне было тягостно смотреть на эти проявления юношеской восторженности.

Через несколько дней едва вспыхнувшая искорка радости потухла и на все семейство Кавендишей опустился мрак: скончался герцог. Мы все скорбели, а сильнее всех мой муж. Некоторое время он продержался – и то было возвращение прежнего Чарли, – а потом горе вновь заставило его обратиться к бутылке.