«Рампа»

8 октября 1933 года

Случаются в жизни моменты, когда ты мысленно оглядываешься назад и говоришь себе: да, это был страшный миг. Или: ах, как же мы смеялись, или плакали, или веселились.

Тот день подарил мне и высочайший мой триумф, и самое неизбывное горе.

Крошечные, безупречной формы и все еще теплые пальчики моей новорожденной дочурки лежали в моей ладони. Ручка, созданная по подобию моей собственной. Изящные ноготки – как будто сам ангел сделал ей маникюр. Темные мягкие завитки на головке размером с яблоко. Большие водянисто-голубые глаза того же цвета, что и у Чарли, – она не отводила их от меня все несколько часов своей короткой жизни. Несколько бесценных часов, показавшихся мне секундами, когда я держала крошечное, пахнущее сладостью тельце у груди, а она сжимала мой палец в слабой ладошке.

Столько долгих лет я отрабатывала самые разные приемы. Бесконечно упражнялась. Бесконечно оттачивала. Но утрату не отрепетируешь. Не подготовишься к душераздирающей боли, когда услышишь слова врача:

– Она ушла. Соболезную.

Даже надежное тепло объятий Чарли, который притянул меня к себе – а я заходилась плачем, – почти не принесло утешения. Где моя доченька? Славное невинное существо, которое выросло в моем теле, которое я с таким трудом вытолкнула наружу? Крохотулька, которую я уже привыкла поддразнивать, когда рядом никого не было, которая так бойко пихала меня в живот? Создана, чтобы танцевать.

Создана, чтобы жить.

Но – не жива. Детская, которую я обставила вместе с от души помогавшими мне слугами, так и будет пустовать.

Что сказать? Куда идти?

Где мама? Фредди… Где люди, которые мне сейчас так нужны? Которые способны меня утешить. Чарли рядом, но и он скорбит по утрате долгожданной дочери. Рядом прекрасные обитатели Лисмора, люди, которые ведут здесь хозяйство, помогают мне быть хозяйкой поместья, но сейчас они ничем не в силах мне помочь.

Одно время у меня были сомнения, не зря ли я решила стать матерью. Постоянная тошнота и головокружения; от малейшего запаха спиртного меня мутило – к великому сожалению Чарли. Но дни шли, токсикоз отступил, и я стала воображать себе… ах, как я себе воображала…

Назовем нашу радость Энни-Эвелиной, соединив имена наших матерей. Да, так ее и нарекли. Энни-Эвелина Кавендиш. Родилась и умерла в один и тот же день, после трехчасовой борьбы за жизнь.

Возможно, виновата в этом я. Схватки начались преждевременно. Мы не были к этому готовы. Не был и доктор. И Энни.

– Съешь что-нибудь, – попросил Чарли и поставил на столик у кровати поднос, собранный нашей изумительной поварихой; щелкнул выключателем лампы.

Шторы были плотно задвинуты. Постельное белье сменили. Лампа светила мягким светом. Тилли и Уосси свернулись у меня за спиной, утешали меня непрерывно, понимали, что я чего-то лишилась, знали, что очень мне сейчас нужны. Но нет ребенка внутри и нет его в руках – и ничего не осталось, кроме отчаяния. Голода уж всяко нет.

– Не могу. – Слезы опять защипали и без того распухшие глаза.

Чарли не удивился, скорее покорился. Он и сам не мог проглотить ни крошки.

– Тогда выпей. – Он вытащил из кармана неизменную фляжку, скрутил крышечку, помахал у меня под носом – из фляжки исходил запах виски.

Я отвернулась. Он пожал плечами и сделал большой глоток, прикрыл глаза, потом опустился в обитое шелком кресло у закрытого ставнями окна. На то же место, где раньше нес вахту.

– Я позвонил Фредди, – сказал он. – Твоей матери сообщат обо всем на борту судна.

Я молча кивнула – слова на эту тему никак не шли с языка. Я была очень признательна Чарли за то, что он сам рассказал моим родным о моем очередном провале, о моей трагедии. И правда: как я теперь встану с этой постели, взгляну миру в лицо? Фредди в Лондоне, дает представления, а мама плывет к нам – познакомиться с внучкой, которой уже нет в живых.

Слезы капали, не переставая. Удивительно, что не иссякали. Глаза саднило. Тело терзала боль. Мне дали болеутоляющие таблетки, но они не помогали от мучительного стеснения в груди. Наконец прибыла мама, и я с великой радостью переложила на нее все заботы.

Может, сон принесет облегчение. Хоть не буду ничего чувствовать.

Вот только заснуть оказалось нелегко, а когда я наконец заснула, меня стали мучить кошмары. Стоило мне закрыть глаза, перед ними всплывало личико моей ненаглядной Энни, я просыпалась в слезах, кричала, обнаруживала, что Чарли стоит на коленях рядом, на полу, рыдает и умоляет меня не бросать его. Он чаще обычного прикладывался к бутылке, и именно это, наверное, и вернуло меня к реальности: я знала, что рюмки у Чарли превращаются в графины и ему необходимо, чтобы я встала с постели.

Если я не в силах сделать это ради себя, я обязана это сделать ради него.

– Поедем в Лондон, – сказала я однажды утром, плохо себе представляя, сколько прошло времени.

Чарли, который читал в кресле – не исключено, что целую ночь, – вздрогнул и посмотрел на меня поверх очков.

– Я не могу больше находиться в этой комнате. И в замке. – Мне не по силам было оставаться рядом с крошечной свежей могилкой на семейном кладбище, помеченной маленькой табличкой: «Новорожденная». Ее не крестили, а значит, она не получила имени.

– Хорошо. – Чарли будто воспрянул. Закрыл книгу, не вложив закладки, бросил ее на боковой столик – вряд ли он и вовсе ее читал.

– Пойду попрошу, чтобы нам уложили вещи. – Я откинула одеяло, встала на нетвердые ноги – казалось, они не мои. Ноги у меня всегда были сильными. Теперь я недоумевала, почему они так быстро устают.

– Пойду скажу твоей маме. – Чарли встал и отправился искать маму – она, наверное, уже сидела в гостиной за утренним чаем.

Тилли и Уосси вились вокруг меня, путались в ногах, будто пытались обеспечить мне поддержку, в которой вдруг отказали мышцы.

Чарли замер, смущенно глядя на меня.

Даже во время беременности я пыталась поддерживать форму, к которой привыкла. Ходила на долгие прогулки, бегала вверх и вниз по лестницам (когда никто не видел), каждое утро танцевала по часу или два. Вновь проживала хореографическую жизнь своих сценических персонажей.

А теперь мышцы отказывались держать мое тело. Ноги ослабли, стали чужими. Носки ничего не чувствовали, я поджала пальцы, втиснув их в ковер.

Выпрямила спину, согнула колени. По крайней мере спазмы в животе утихли, а вот кровь все капала – и казалось, что не иссякнет уже никогда. Тело все напоминало мне об утрате. О том, что я и сама смертна.

Я откинулась назад на подушку, разом утратив всю свою уверенность.

– Лучше, наверное, завтра.

– Две недели прошло, – заметил Чарли, в голосе его прорывалось отчаяние.

– А доктор сказал сколько? – Я натянула на себя одеяло, уверенная в том, что врач согласится: мне лучше еще полежать в постели. Тилли и Уосси тут же устроились рядом, принялись лизать мне локоть и подбородок.

– Десять дней, кажется. А прошло четырнадцать.

– А. – Какое разочарование. Я от души надеялась, что меня уложат в постель навсегда.

– Делли, душка, ты ни о чем не волнуйся, – поспешно произнес Чарли. – Мы с твоей мамой обо всем позаботимся.

Я посмотрела на мужчину, за которого вышла замуж. От которого теряла рассудок. Который все последние две недели пытался, когда был трезв, меня поддержать, а когда пьянел – рассмешить.

– Я люблю тебя, Чарли, – сказала я, смахивая слезинки из уголков глаз. – Я не знаю, что бы я без тебя делала.

– Ну, ты бы, скорее всего, танцевала на сцене с Фредди. – Он чуть приблизился, в глазах надежда: а вдруг я все-таки одумаюсь.

– Поедем в Лондон. Я хочу посмотреть спектакль брата. – В конце концов, я же ему обещала, что я, главная его поклонница, буду сидеть в зале. А вот без этой его новоиспеченной женушки я вполне могла бы обойтись. Филлис. Корыстная ревнивая нищебродка во всей красе. Она будто поработила моего брата. Обо всем имела собственное мнение. По крайней мере, так оно казалось почти все время. Иногда она делалась сладенькой, точно яблочный пирог, да и все вокруг считали ее очаровательной. А еще Фредди был с нею счастлив, точно шмель на поле в полном цвету. Никогда не видела, чтобы он так влюблялся. Ладно, прощу я ей, пожалуй, все ехидные замечания в мой адрес – я, видимо, их заслужила.

Скоро они отправятся в турне по Европе, и я уже пропустила кучу возможностей с ними пообщаться. Будет плохо, если пропущу их все.

– А еще, девочка моя, будет прием в Чатсворте. Он тебя отвлечет. – Вид у Чарли был такой, будто он сейчас упадет на колени и начнет меня умолять, так что я сразу же решила согласиться, пусть ноги мои не в состоянии удержать даже перышко, а уж вес моего тела и подавно.

– И у Сесила… – Я призадумалась. До того я отклонила его приглашение в загородное поместье, исходя из того, что буду сидеть дома, с новорожденной у груди. Жестокое напоминание о том, как редко реальность воплощает наши предвкушения. Как выдержать все эти сочувственные взгляды? – Можем и к нему съездить тоже.

– Великолепно. – Чарли потряс в воздухе кулаком, покачнулся на пятках – и я поняла, что ему тоже необходимо вырваться из этого дома.

«Ради Чарли», – напомнила я самой себе.

– Да и Рождество в Лондоне – такое чудо, – добавила я, зная, что не хочу встречать его здесь – ведь я уже вышила белыми нитками на красном чулке: «Малышу».

– Как хочешь, Делли. Все, что угодно.

Через неделю я предприняла новую попытку. Не раз и не два возвращалась в постель, но мама с Чарли все-таки умудрились меня одеть и доставить на судно, на котором мы переправились через Ирландское море в Ливерпуль, а там сели на поезд до Лондона и прибыли в свой дом на Карлтон-Гарденс.

Мы сходили повидаться с Фредди и Филлис, от которых увидели только доброту и сочувствие, я попросила больше не поднимать эту тему, потому что при каждой мысли об Энни-Эвелин мне хотелось плакать. Выступал Фредди блистательно. Когда я смотрела, как он кружится, бьет чечетку, ухмыляется, меня переполняла гордость. Кроме того, для меня это было лишним подтверждением: я рада, что завершила свою карьеру.

После визита в театр на нас хлынул поток приглашений, не только от друзей, но и от незнакомцев. Нас приглашали на ужины, в театры, клубы, на садовые приемы, мюзиклы, оперы, к чаю, обеду. Британские представления о благопристойности никуда не делись: никто даже не заговаривал о нашей утрате, хотя газеты и кричали про нее во весь голос, – Чарли приказал слугам, чтобы они меня от этого оградили.

Первое приглашение на чай ввергло меня в уныние, но только из-за дурного общества. Я терпеть не могла Китти Уинн, невоспитанную горластую снобку. Казалось бы, мне положено ей симпатизировать, ведь она родилась в Нью-Йорке и как американка, вышедшая замуж за аристократа, отчаянно нуждалась в союзниках, но мне так и хотелось выскочить из ее дома, пусть даже и под колеса. Китти была замужем за достопочтенным Чарльзом Уинном, вторым сыном некоего барона, а вела себя так, будто даже герцогиня Девонширская ей в подметки не годится.

Прошла неделя, и в круговороте светских событий я снова стала чувствовать себя собой. Ну, или хотя бы смогла забыть о той, кем стала. О той, кому полагалось быть матерью. Той, которой полагалось оберегать крошечное существо.

Но оберегать мне было некого, это меня оберегали мама и Чарли. Можно было, конечно, сказать, что и я оберегала Чарли, но в основном его оберегала мама – держала в узде, когда у меня это не получалось, – и в этом ей на помощь приходила фляжка у него в кармане, которая спасала его от приступов публичной ярости.

Об этой ярости, одной из многих своих тайн, он поведал мне поздней ночью, когда мы вдвоем лежали в постели в первые блаженные недели супружеской жизни. Во время медового месяца, когда все тайны выплескиваются на подушку, едва опустится ночь и не видно ничего, кроме белого блеска глаз и зубов в свете луны.

У Чарли часто случались недопонимания с матерью – в такой вежливой форме он мне сообщил, что совсем ее не любит. Отец был куда жизнерадостнее, и Чарли нравилось ездить с герцогом на охоту. Кстати, он обещал научить меня охотиться, когда через несколько дней мы приедем в Чатсворт на загородный прием.

Охота как вид спорта нимало меня не привлекала, а вот скакать верхом на головокружительной скорости очень хотелось. Я всегда гадала: жокеи, участвующие в скачках, которыми так восхищались Чарли и мой брат, действительно чувствуют себя суперменами? Во время посещений лошадиных ферм и лагерей – такое случалось на отдыхе – мама всегда настаивала, чтобы я ездила очень аккуратно. Как здорово будет мчаться по лесу, преследуя нечто, но не мои ночные кошмары! При этом стрелять мне совсем не хотелось. Эта часть охоты была мне вовсе не по душе, а вот все прочее – да.

Вольная скачка, волосы вздымаются от азарта, лай собак, рассыпавшихся цепью в поисках добычи.

Знаю, занятие довольно жестокое, но все лучше, чем думать о смерти дочери. Смерти моей мечты. Все лучше, чем думать о том, не слишком ли я стара. Не слишком ли долго откладывала. Внутри у меня все ссохлось, разложилось, и не хватило мне соков вскормить растущее дитя.

Врач, к которому я сходила в Лондоне, сказал, что все будет хорошо, что тело мое способно произвести яйцеклетку, которая соединится у меня в матке с семенем Чарли, а остальное покажет лишь время. Я пока не была к этому готова. Сомневалась, что вообще смогу приготовиться. Снова столько трудов, столько надежд, а в итоге – трагедия.

В помпезный замок Чатсворт мы прибыли холодным дождливым днем в середине ноября. Эта древняя постройка пропитана историей – мне казалось, что место ей скорее в романе, чем на страницах семейных преданий.

Каменные стены потемнели от сырости, капли вычерчивали карты на радужных оконных стеклах. Даже у каменных статуй на крыше был какой-то угрюмый вид.

Помимо семейных пар, в замок съехалось множество девственниц и ражих самцов, предававшихся разнузданному флирту. Я хорошо помнила, как ведет себя молодежь, и только гадала, кто будет прятаться в кладовой, а кто выберет более потайное место – заросли кустарника в саду, старом, еще елизаветинских времен. У меня было в парке любимое место, беседка Королевы Марии, которую якобы построили, когда Мария, королева Шотландии, находилась в замке в заточении: в просторной беседке она прогуливалась. А когда мы только поженились и будущее выглядело таким безоблачным, я ходила там колесом.

Гостиные, холлы и столовая были изукрашены сосновыми ветками и клюквой, красными и золотыми бантами, северными оленями, вырезанными из дерева. Герцогиня воистину была прирожденным декоратором, и ее рождественская елка оказалась самой, пожалуй, изумительной из всех, что я видела в своей жизни. Даже иголки казались мягче и не кололись, как оно обычно бывает.

Золотая мишура поблескивала в свете люстры, хрустальные игрушки пускали по стенам радужные зайчики. По веткам были в безупречном порядке развешаны расписанные от руки красные, зеленые и золотые шары, и было здесь несколько прелестных позолоченных игрушек в форме Чатсворта, Букингемского дворца, замка Виндзор и еще нескольких официальных резиденций – их названий я просто не знала.

Старший брат Чарли Эдвард постоянно увивался за юными дамами, а жена его только отводила взгляд. Их сестры Мод, Бланш, Дороти, Рейчел и Энн сновали туда-сюда, потягивали коктейли, от которых щеки их начинали рдеть – пока мать не укрощала их суровым взглядом. Мужьям их, похоже, было все равно, они курили сигары и играли в бильярд с другими мужчинами. В замок съехались десятки незамужних девиц из высшего света, с родителями и братьями, – они придавали празднеству особый шарм, напоминавший мне приемы начала двадцатых годов, на которых веселились те, что называли себя «золотой молодежью». Но меня коробило от общей жизнерадостности, и я больше походила на Эбенезера Скруджа, чем на Душечку Делли.

Я снова потягивала коктейли. Как и Чарли, который доливал в и без того ядовитую чашу яда из собственной фляжки. Трезвым он бывал редко, все больше навеселе, и хотя его обаяние никуда не делось, притворяться, будто я не замечаю его состояния, становилось утомительно. Особенно под осуждающими взглядами его матери-герцогини. При этом сестры его были совершенно очаровательны, и Энн нравилась мне больше всех, поскольку относилась ко мне без всякой предвзятости.

– Станцуй для нас, ну хотя бы разочек! – упрашивали они меня хором, сидя после ужина в гостиной, где играла негромкая музыка, и потягивая коктейли.

Я отказывалась.

Наедине, в тиши нашей спальни, Чарли сбрасывал туфли, стягивал пиджак, развязывал галстук, расстегивал верхнюю пуговицу на рубашке. Плюхался в кресло рядом с ярко пылающим камином, шумно выдыхал, голова его падала на круглую подушку.

– С тобой все хорошо? – спрашивала я, опасаясь, что у него мутится взор от спиртного.

– Да уж получше, чем с тобой, – бормотал он, потом моргал и подзывал меня к себе.

Я пересекала мягкий ковер, лежавший на полу нашей спальни, – тоже нетвердо стоя на ногах от выпитых коктейлей, с помощью которых я глушила боль. Чарли брал мою руку в свои, притягивал меня на колени. Глаза были яснее, чем я думала, и я начинала водить пальцем по его щеке.

– И где моя плясунья с Парк-авеню?

Ее больше нет.

– Тебе не по нраву смурная ворчунья, в которую я превратилась? – поддразнивала я его, пытаясь сдобрить невеселый разговор толикой юмора.

– Душенька, я серьезно. Я же вижу, что тебе здесь не нравится. Что мне сделать, чтобы это изменить?

Я опускала голову ему на плечо, втягивала запах его крема для бритья, смотрела, как на шее у него бьется жилка.

– Ну, для начала можешь попросить всех этих девственниц немного утихомириться.

Чарли рассмеялся.

– Завидуешь их бойкости?

– Пожалуй, слегка.

– Жалеешь, что сама больше не девственница? – Он провел пальцем по моей руке, от плеча до запястья, потом поднес ее к губам – и мне тут же вспомнился тот первый поцелуй в лифте, отозвавшийся дрожью у меня в позвоночнике.

– Ни в коей мере. – Я рассмеялась, действительно довольная тем, что девство осталось в прошлом.

– Вот и хорошо. Не хотел бы я быть женатым на девственнице.

Я снова рассмеялась, поцеловала его, и поцелуй оказался таким долгим, что под конец мы оба забыли тему нашего разговора. Забыли про боль, от которой пытались отгородиться, забыли, собственно, обо всем, кроме друг друга, нашей любви, того счастья, которое нас объединяет.

Утром Чарли разбудил меня до свету.

– Готова идти на ловитву, маленькая моя охотница?

– Готова скакать верхом, – уточнила я, с озорным видом пожимая плечами и взглядом прося извинения. – Если честно, мне больше по душе эта часть.

Он усмехнулся.

– Сперва выпьем чаю?

– Да, если можно.

– Попрошу подать его сюда. – Чарли вскочил, потянул шнурок колокольчика. Вскорости – я все еще причесывалась – появилась служанка с чаем и поджаренным хлебом на подносе.

– Спасибо, мой родной. – Я поцеловала Чарли в щеку, он наполнил мою чашку.

Муж подарил мне новехонький костюм для верховой езды, который сшили на Сэвил-Роу в ателье «Охотник». Бриджи бежевого цвета, белую рубашку и белый же накрахмаленный шейный платок, который я заколола брошкой с бриллиантами и сапфирами; следовать последней моде можно и на охоте. Поверх рубашки я надела клетчатый желто-синий жилет, неброский твидовый пиджак, кожаные сапоги кофейного цвета, а на голову черную жокейскую шапочку, чтобы не разлетались волосы.

– Вот она какая. – Чарли вернулся из своей гардеробной, щеголеватый и обворожительный в своем костюме для верховой езды, в тех же тонах, что и мой.

– Вот он какой, – подмигнула ему я. – Ты выглядишь сногсшибательно.

Чарли глянул на меня, хвастливо кивнул.

– Боже, ты просто очаровательна. Никогда не думал, что всадница может выглядеть так… завлекательно. Не уверен, что мы попадем на охоту.

– Обязательно попадем: будешь гоняться за мною по лесу. – Я скользнула мимо него, пританцовывая по дороге.

Прошло почти полтора месяца с тех пор как… это, судя по всему, был некий магический срок: с этого момента врач позволил нам вернуться к постельным отношениям. Прошлой ночью мы впервые после рождения и смерти нашей дочери, Энни-Эвелины, предались любви. До того я не понимала, сколь многое могу забыть в объятиях Чарли, когда на первый план выходит удовольствие, отодвигая в сторону все прочие мысли.

Мне снова хотелось того же самого. Кто-то когда-то сказал мне, что о женщине можно судить по глубине и сущности ее страсти и по ее способности получать удовольствие. Мне так понравилась эта фраза, что прямо там же, в лондонском отеле «Ритц», я записала ее на листке бумаги.

Мы отправились на конюшню, где нас ждали другие охотники, уже верхом. Чарли помог мне сесть на серую в яблоках кобылу, потом тоже вскочил в седло. Егеря привели собак, они тявкали в предвкушении. Я подумала, что Тилли и Уосси наверняка тоже тявкают в наших комнатах, досадуя, что им не выпадет счастья поохотиться. Я спросила, можно ли взять их с собой, но получила очень резкий отказ. Мои необученные собачки запросто могли попасть под копыта лошадей.

– А на кого именно мы будем охотиться? – спросила я.

– На оленя. – Чарли поправил шлем на голове.

– А-а. – Я часто видела этих великолепных животных – они стояли посреди поля, насторожив уши, раскинув ветвистые рога, подергивая хвостиками.

Мы двинулись, заметили вдалеке оленя. Мышцы его напряглись, он сообразил, что происходит, а потом сорвался с места – собаки, заливаясь лаем, бросились в погоню. Всадники скакали вслед за ними, лошади перепрыгивали через канавы и упавшие ветки.

Мужчины вопили и улюлюкали, присоединились к ним и дамы. Я придержала лошадь, огляделась, потом снова послала ее вперед. Ноги притиснуты к бокам лошади, я поворачивала ее то туда, то сюда по сложному рельефу, прильнув к ее спине. Шляпу сдуло с головы, она черным грачом улетела прочь с порывом зимнего ветра.

– Тпр-р-ру… – Я остановила лошадь, остальные помчались дальше. Оставшись одна – теперь не затопчут, – я спешилась, поймала шляпу, собралась приколоть на место. Впрочем, это бессмысленно – опять снесет. Я засунула шляпу в сумку, притороченную к седлу, снова села верхом. Только почувствовав вновь тепло лошадиного тела, я поняла, как у меня закоченели ноги.

Вокруг – ни души. Лай собак и вопли охотников доносились издалека. Я закрыла глаза, глубоко втянула через нос сельский воздух, медленно выпустила его обратно. Когда я в последний раз ощущала подобный покой? Подобную расслабленность? Тяжесть немного спала с души. Горе по-прежнему тяжело струилось по жилам, но хоть не каждый вздох мучительно резал горло.

Лошадь переминалась с ноги на ногу, из ноздрей ее вылетали клубы пара; ее, видимо, нервировало, что ее не посылают вперед, в погоню.

– Ну что, поехали? – спросила я ее, подаваясь вперед, проводя рукой в перчатке по холке, ощущая сквозь лайку тепло разогретых мышц. Кобыла заложила уши, вслушиваясь.

Я цокнула языком, дала шенкеля – и вот мы вновь понеслись по вересковой пустоши, вослед звукам охоты, и ветер летел у нас за спиной.

Через неделю дебютантки последовали за нами в сельское поместье Сесила Битона. По счастью, они не увязались за нами в дом к Уиннам, о чем я, впрочем, через некоторое время пожалела. Сам Уинн был далеко не таким противным, как его жена Китти, которая вызывала у меня все большую неприязнь. За дебютантками хоть наблюдать было забавно.

Китти была отпетой злопыхательницей, язвительно поглядывала на всех поверх своей чашки, и ни для кого у нее не находилось доброго слова. При этом она постоянно пребывала в скверном настроении и портила его другим, да и глупа была как гусыня; муж же ее был первостатейным напыщенным дурнем. Стоило им выйти за дверь, и всем казалось, что облачное небо слегка разъяснилось.

Жили они тогда в Ностел-Прайори, поместье, которое им одолжил кто-то из братьев; выглядело оно таким же мрачным и холодным, как и его хозяйка.

– Будь у меня яйца, я б их точно отморозила, – прошептала я как-то за ужином Сесилу, и он расхохотался во весь голос. Хотелось бы мне оправдаться тем, что я выпила лишний коктейль, но к тому моменту и дом, и его хозяева так мне осточертели, что я запросто могла встать на стол и прокричать то же самое всем гостям подряд.

– Ах, какие ты говоришь залихватские вещи! – Голос звучал мелодично, завлекающе. – Ты, пожалуй, любимая моя американка.

Я усмехнулась. Меня все время разбирал азарт говорить Сесилу совершенно несусветные вещи: он, в отличие от других представителей лондонского света, никогда не краснел. Подобные шуточки позволяли прогнать ужас, который все подступал с того момента, когда я узнала, что прямо у порога нашей гостевой спальни за день до нашего приезда убили горничную – скорее всего, призрак ее бродит по дому. Старое здание постоянно скрипело и трещало – явно какие-то отчаявшиеся души подыскивали новую жертву.

По счастью, слугу, совершившего убийство, уже арестовали.

Одна неприятная ситуация следовала за другой, и мне очень хотелось поскорее покончить с этими светскими любезностями. Китти вела себя как невоспитанная хамка. Портия – решившая, что именно она станет следующей леди Дерби, – получила грубую, но заслуженную взбучку от Ноэла Кауарда: она всех перебивала, будто считая себя здесь самой главной. Мне досталась двойная доля неприязни, как американке и жене лорда. А вишенкой на этом не слишком аппетитном торте оказалось то, что я потеряла свою брошь с брильянтами и сапфирами, свадебный подарок, который мы даже не успели застраховать.

Единственным занимательным фактом оказалось то, что Уинни живет одновременно и с мужем, и с любовником. Это заставляло вспомнить Джорджиану, герцогиню Девонширскую, даму XVIII века, пра-пра и еще сколько-то раз прабабушку моего мужа, которая пару веков назад жила в Чатсворте с мужем и его любовником.

Те, кто считает, что британский свет скучен в сравнении с огнями Нью-Йорка, никогда не попадал на бесконечную череду загородных приемов в обществе этой пресловутой «золотой молодежи», достигшей среднего возраста.

Единственным утешением служило то, что я много времени проводила в обществе Энн, сестры Чарли, которую обожала.

– Ты приедешь в Чатсворт на Рождество? – спросила меня Энн.

Я посмотрела на Чарли – он прикинулся, что не слышит. Поначалу я согласилась остаться в Англии, но все эти светские мероприятия надоели мне невыносимо, мне не терпелось вернуться в нашу ирландскую глубинку.

– Вряд ли. У нас в замке оборудовали ванные комнаты, я надеюсь, что к нам приедет мой брат Фредди со своей женой.

Я произнесла эти слова и осознала, как сильно тоскую по бескрайним вересковым пустошам Уотерфорда, где тут и там бродят овцы. Медлительные прогулки, крошечные козлятки. Речь шла не только о потребности дистанцироваться от этих напыщенных идиотов, но и о потребности вновь ощутить тамошний покой. Покой, которого здесь не было и в помине, исключая разве что в часы охоты, когда меня не принуждали вести пустопорожние разговоры.

– Мне, пожалуй, стоит к вам приехать. – Энн придвинулась ближе, на меня слегка пахнуло ее сладкими духами. Она не обливалась ими с головы до ног, как делали иные присутствовавшие дамы. – Пожить в замке Лисмор, где есть настоящий водопровод, – это просто мечта.

– Мы в любое время будем рады видеть тебя, Генри и детей. – Я говорила от всей души. Удивительно, но мысль о Тимми и Пиппе, детях Энн, вызвала у меня лишь улыбку, а не желание поплакать по умершей дочери.

Энн сжала мою руку – наши золотые кольца стукнулись друг о друга – я сжала ее в ответ.

– Я так рада, Делли, что Чарли тебя нашел. Ты просто чудо.

– Это мне повезло. – Я бросила взгляд на мужа, увидела, что при этих моих словах уголок его рта пополз вверх. – Я с ним так счастлива.

Это было правдой. Несмотря на утрату, я не хотела бы видеть с собою рядом никого другого. Я никому не доверяла так, как доверяла Чарли.

Мы со всем этим справимся. Все будет хорошо. У нас родятся другие дети.