«Рампа»

Весна 1931 года

Нью-Йорк

Не знаю, в чем дело: то ли в том, что все знали о моем скором уходе со сцены, то ли в том, что на ногах у нас выросли крылья, но «Театральный фургон» стал как бы и началом, и концом новой эпохи.

Критики расхваливали спектакль, а Тилли Лош, в отличие от Мэрилин Миллер, с которой мы постоянно цапались, оказалась первой моей любимицей в труппе – мы стали неразлучны.

Тилли была изящной брюнеткой, родом из семьи австрийских евреев. Но у нас было много общего и помимо происхождения: она, как и я, с детства занималась балетом, выступала в Лондоне у нашего доброго друга Ноэла Кауарда, зналась со всеми аристократами, с которыми мы ходили на вечеринки. Удивительно, что мы не познакомились раньше. Даже Фредди с трудом различал нас со спины.

Она говорила с австрийским акцентом, поддразнивала Фредди, называла его «глупой колбасой» едва ли не раз в час, и мы носились по нью-йоркским подпольным барам – я будто пыталась впечатать в память каждый танцпол, кабак или стул. Фредди привел Тилли в клуб «Коттон» в Гарлеме, мы с удовольствием смотрели выступления молодых чернокожих танцоров, братьев Николас, Файарда и Гарольда: они так танцевали тэп, что из-под каблуков летели искры. Всего восемнадцать и одиннадцать лет, но таланта больше, чем у нас с Фредди, – а ведь мы их вдвое старше.

И вот мы отплыли в Лондон, и я даже не знала, когда вернусь в Нью-Йорк. В глубине души затаилась грусть, но на поверхности бурлил восторг: начиналась новая жизнь, о которой я мечтала едва ли не с детства. Брак, материнство. Свобода от тягот танца и шоу-бизнеса. Больше не придется носить то, что советует мама, причесываться так, как она рекомендует. Больше не придется просить у Фредди денег на новые туфли.

Я буду замужней женщиной. Леди.

Поначалу меня несколько обескуражило то, что Чарли проговорился, но потом я вдруг сообразила, что именно из-за его проговорки и смогла признаться во всем брату. Сделать то, что откладывала много месяцев. Я очень хотела выйти замуж за Чарли. Мне нужен был именно такой человек, который будет в семье ведущим.

Чарли сдержал слово и приехал на премьеру «Театрального фургона» – щеголеватый, как всегда. С ним приехала младшая сестра Энн, которая мне очень понравилась.

Мы кутили в «Двадцать один» и во всех прочих клубах, улыбались в объектив. Когда Чарли отбыл без меня в Лондон, я едва не последовала за ним. Но он улыбнулся, целуя меня на прощание, и сказал, чтобы я дорожила этими моментами – потом я наверняка стану скучать по сцене.

Я ему не поверила. Лодыжки у меня трещали при каждом шаге. Колени хрустели, когда я вставала, садилась, поднималась по лестнице. Если я тянулась вверх, чтобы достать чашку из шкафа, правое плечо отзывалось болью. Жить стало больно – слишком много лет я беззастенчиво издевалась над своим телом. Хотелось одного – поспать подольше. Да так, чтобы никто не мешал. Никто не будил утром, кроме разве что солнышка.

Так что хотя дивный мой Чарли и думал, что я оплакиваю уход со сцены, сама я испытывала совершенно противоположные чувства. Мне открывался целый новый мир.

Я как-то раз собрала вместе маму и Фредди и сказала им, что готова завершить свою карьеру. Моя дублерша была совсем не так талантлива, как Ви, и я чуть не каждый день сожалела, что Ви не приехала с нами в Нью-Йорк. Но дублерша справлялась. А если Фредди что-то в ней не устраивает, может ее натаскать. Я уже выступила в двух или трех спектаклях после того, как решила, что мне пора уходить. А сейчас ситуация такова, что если я не уйду, то уже не уйду никогда.

К великому моему удивлению, Фредди и мама со мной согласились, хотя и выяснилось, что брат из-за графика выступлений не сможет приехать ко мне на свадьбу. Фредди заверил меня, что нанесет нам визит, когда мы обоснуемся, и мы отпразднуем торжество в настоящем лондонском стиле.

Не давая им – да и самой себе – времени передумать, я поднялась на борт «Маджестика» и направилась в Лондон. Плаванье врезалось мне в память, я очень переживала из-за того, что бросила Фредди с дублершей. Пытаясь отвлечься, я ожесточенно сражалась в триктрак с Уинстоном Черчиллем, а после ужина показывала песенно-танцевальные номера с Полем Робсоном.

Когда судно бросило якорь в Лондоне, я уже готова была очертя голову броситься в новую жизнь. Но в Плимутском доке на меня тут же накинулись репортеры, столь же одержимые, как и в театре, – нам с мамой даже не удалось спокойно сойти на берег. Мой партнер по триктраку спрятал нас в гостиной за каким-то деревом в кадке. А потом, облачившись в метафорические латы, объявил собравшейся толпе, что мы уже покинули судно, они нас проглядели. Поскольку это все-таки был Уинстон Черчилль, известный политик – хотя в последние годы он и не слишком отличался, – репортеры ему поверили и разошлись. Для меня было большим облегчением уклониться от их расспросов, мне совсем не хотелось отвечать на всякое: «Так на сей раз вы действительно выходите замуж?», «Вы правда ушли со сцены?» Мы поспешно уехали – и вот я уже стою, ошеломленная, перед Чатсворт-Хаусом, разглядывая эту внушительную постройку.

Дом считался особняком или усадьбой, мне же показался дворцом: десятки палладианских окон, скульптуры на крыше, выстроенные ровными рядами, похожие на каменных стражей. Внутри все выглядело еще более потрясающим. Я в жизни не видела ничего столь величественного, даже в «Ритце», разве что в Сент-Джеймсском дворце. Мрамор, позолота, картины прямо как в музее.

От нервов по коже побежали горячие мурашки, пальцы слегка дрожали. Одну руку я просунула под руку Чарльза и сжала ею ладонь другой – вцепилась в него, чтобы не утратить равновесия.

Я знала, что он из богатой семьи, но облик их дома превзошел все мои ожидания.

– Ты им обязательно понравишься, – твердил Чарли. – Энн много им тебя хвалила.

– Какая у тебя славная сестренка, – пробормотала я.

Он повел меня вверх по широкой мраморной лестнице – ноги тонули в бархатном ковре; дальше открывалась длинная анфилада, потом еще одна лестница, в результате я уверилась, что дорогу назад не найду никогда.

Мама шла следом, охала и ахала, глядя на убранство, я же клялась про себя, что никогда ни к чему тут не прикоснусь из страха, что окажусь тем самым человеком, который испортил реликвию, хранившуюся в семье много веков.

Как девчонка, родившаяся в Небраске в безвылазной нищете, оказалась в таком месте? Неужели оно станет ее домом?

Я прокашлялась и подняла глаза на Чарли – он был с виду совершенно спокоен, только голубые глаза сверкали.

– Просто будь собой, – посоветовал он.

Я кивнула, ощущая приступ косноязычия.

– Подожди секундочку, – остановила я его у самой двери, которую лакей – тут самая настоящая прислуга в ливреях! – как раз собирался распахнуть.

Я глубоко вдохнула, сосредоточилась, как всегда делала за кулисами перед спектаклем. Я смогу. Я умею. Эти люди, родня Чарли, скоро станут и моей родней.

– Готова? – тихо спросил Чарли.

– Более или менее.

Двери открылись, как будто поднялся занавес, и в миг, когда мне предстала гостиная, полная Кавендишей, я сделала первое, что мне пришло в голову.

Я выпустила руку Чарли и прошлась колесом по гостиной, не обращая внимания на аханье, а потом остановилась перед его матерью, герцогиней Девонширской.

– Я Адель, – сообщила я, протягивая ей руку.

Герцогиня пристально смотрела на меня, поджав губы, как будто столь благородной особе не пристало удивляться подобным штукам.

За спиной у меня рассмеялся Чарли, а Энн, моя будущая золовка, захлопала в ладоши.

– Изумительно, Адель, изумительно. Я же тебе говорила, мама, что она прелесть? – подала голос Энн.

– Ваши сиятельства, – более формально начал Чарли, обращаясь к своим родителям, – имею честь представить вам свою невесту, мисс Адель Астер, и ее мать, миссис Энн Астер.

Я присела в реверансе, мама тоже; я ждала, что герцогиня сейчас скажет: что вы, это лишнее, как говорили многие наши друзья-принцы. Этого не произошло. А еще она не улыбнулась. Я начала сомневаться в уместности своей эскапады – цель состояла в том, чтобы вызвать смех и разбить лед.

Теперь я боялась, что они сочтут меня чрезмерно вольной, а расположение Энн, да и Чарли, ничего не значит, если родители их меня не одобрят.

– Рад знакомству, – произнес герцог; внешность у него была столь же примечательная, как у Чарли, но несколько более старомодная: этакий красивый стоик.

Я улыбнулась.

– Взаимно, ваше сиятельство. У вас очень красивый дом.

– Да уж, – обронила герцогиня, смерив меня взглядом с ног до головы. – Вы именно такая, как мы и думали.

Я не совсем понимала, что значат ее слова. Тон заносчивый, лицо бесстрастное – трудно сказать, то ли она сразу меня возненавидела, то ли слишком старается выказать мне свое презрение.

– Спасибо, – ответила я, стараясь, чтобы голос оставался жизнерадостным, улыбка лучезарной. Дело в том, что несмотря на недовольство своей будущей свекрови, именно так я собиралась воспринимать каждый день этой новой главы моей жизни, жизни замужней женщины, леди Чарльз Кавендиш: с радостью и восторгом. Помешать мне теперь не могло ничто.

Вернее, я так думала. За несколько дней до свадьбы Чарли увезли в больницу с приступом острого аппендицита – врачи сетовали, что избыток алкоголя сильно осложнил его состояние. Мать его тут же мне указала на неподобающее поведение Чарли – она, впрочем, употребила слово «недостойное», будто несколько лишних коктейлей – это преступление. Мать Чарли не проявила никакого сочувствия и даже заботы, зато его сестра Энн восполнила недостачу с лихвой, утешая меня, ибо я очень переживала за его здоровье.

Чарли, будучи человеком крепким, поднялся с больничной койки даже более бодрым, чем лег на нее. Хотя мать его так ко мне и не подобрела и в результате у нас не случилось громкой свадьбы в Лондоне, со всей приличествующей сыну герцога помпой, бракосочетание все же состоялось – скромная частная церемония прямо в поместье в Чатсворте.

Единственным разочарованием, помимо отсутствия Фредди, стало то, что милой моей Вайолет не позволили присутствовать на церемонии; она, впрочем, пообещала отпроситься с работы и выпить со мной чаю, когда я в следующий раз приеду в Лондон.

По часовне витали запахи нарциссов и акации, красных камелийи калл. Я шла к алтарю, и букет из оранжевых гвоздик перекликался с оранжевым кушаком моего бежевого атласного платья от Мейнбочера. Бриллиантовый браслет – подарок Чарли – поблескивал в свете люстр. Вид у моей новоиспеченной свекрови был кислый, но это меня не заботило. В голове крутилось одно – я нашла свою истинную любовь.

После короткого ленча герцог ошеломил меня изумительным подарком: мы получили замок Лисмор в Ирландии, где нам теперь предстояло жить. Мы и ночи не провели в Англии – немедленно отплыли в Ирландию.

Слуги выстроились перед замком, чтобы нас поприветствовать, но я к этому времени уже настолько смешалась, что Чарли велел принести нам ужин в спальню. Казалось бы, я могла и оробеть, оказавшись с новым мужем в старинном замке в чужой стране, но в мыслях у меня было одно: какие здесь открываются возможности.

После ужина я завела граммофон, притулившийся в углу, поставила старенькую пластинку. Комнату наполнило негромкое пение струн и труб, и Чарли начал расстегивать на мне платье, целуя каждый дюйм обнажившейся кожи. Мы встали нагими друг перед другом, а потом я сделала то, что казалось мне естественнее всего: начала танцевать. Мы вальсировали без одежды, музыка заполняла душу, свет луны просачивался в огромные окна. Чарли подкручивал меня, наклонял, мы соприкасались, пробуя друг друга на вкус. Ноги наши переплелись, жар его тела слился с моим жаром. Во мне пробудилась доселе неведомая чувственность.

А потом Чарли опустил меня на постель, и мы начали исполнять собственную музыку в новом танце, который внушил мне уверенность, что я умерла и попала на небеса.