«Рампа»

Сентябрь 1930 года

Мама говорила мне когда-то: зря я стремлюсь побыстрее вырасти, вот доживу до ее лет – еще буду жалеть, что дни пролетают так быстро. Все-таки мы с Фредди не зря считаем, что мама у нас очень мудрая.

Полностью выложившись на репетиции, я отправилась назад в нашу квартиру в доме номер 875 по Парк-авеню, в двух кварталах к востоку от Центрального парка. Брат мой, в типичной своей манере, решил задержаться и еще кое-что подшлифовать. У меня складывалось ощущение, что наше существование почти возвращается в норму.

Последний год будто бы выпал из жизни. Дни проходили в глухом оцепенении. Сменялись времена года, почти все жили в глубочайшей меланхолии. Причину составляли деньги. Да так ведь и всегда, верно?

Конец 1929 года оказался несчастливым для всего мира. Рынки обрушились – Черный Четверг, – и хотя мы не обанкротились, но потеряли немало. На счетах вместо прежних ста тысяч долларов оказалось меньше двадцати семи. Фло Зигфелд, сам едва не ставший банкротом, вынужден был почти на год отложить постановку нашего спектакля «Улыбки». Обещанное еженедельное жалованье в четыре тысячи долларов развеялось по ветру.

Я несколько раз заставала Фредди за тем, что он стоял и просто таращился в окно; только когда я заманивала его пойти порепетировать какой-нибудь танец, до него доходило, что что-то не так, – в обычной жизни инициатива исходила не от меня.

Обещание Чарли приехать в Нью-Йорк тоже оказалось погребено под всемирной смутой. Мы, тем не менее, поддерживали связь, почти ежедневно обменивались письмами. Пожалуй, самой дорогой моей прихотью стали почтовые расходы, поскольку я писала не только Чарли, но и еще и Ви, хотя ее письма постепенно иссякли – мы разошлись в разные стороны, как оно порой случается с друзьями.

Как и все, кто пострадал от Депрессии, мы свели свои расходы почти что к нулю. Не раз и не два Фредди начинал думать о том, что скоро ему придется встать в очередь за горячей едой или чашкой кофе. Перед ресторанами так часто дежурили дети-попрошайки, что я взяла привычку носить в сумочке несколько бутербродов, чтобы их подкормить. Раз в неделю мы с мамой и Фредди ходили на добровольных началах в местные кухни раздавать еду. В сравнении со многими другими мы жили вполне сносно.

А потом пришла осень, деревья в Центральном парке окрасились в дивные красно-золотые тона – единственное, что хоть немного примиряло с печальным положением дел. Целый год тянулись бесконечные дни, но вот наконец и нам был дан знак. Зигфелд все-таки получил необходимое финансирование и пообещал, что в конце октября у нас будет премьера в Бостоне, в ноябре – в Нью-Йорке. Оставалось только молиться, чтобы не разразилась очередная катастрофа.

Но сколь бы депрессивным ни выдался этот год, я ничуть не жалела о своем разрыве с Уильямом. Лучше хоть десять лет прожить в Нью-Йорке на поджаренном хлебе и фасоли и все это время писать Чарли, чем сосуществовать с Уильямом в той роскоши, которую он мне обещал.

Я свернула на Парк-авеню и почувствовала, как радуюсь, что я здесь. Мне очень нравилось жить рядом с тем местом, где мы в детстве ездили по воскресеньям на троллейбусе из нашей квартиры в Центральный парк, чтобы поиграть или покататься в лодке по озеру. Обидно, что троллейбусы в прошлом году упразднили: на меня они навевали ностальгию.

До Краха мы подолгу гуляли в парке, иногда брали лодку. Фредди даже раз-другой уговорил меня покататься на роликах – по дорожкам, мимо потайных долин и оврагов.

После Краха мы однажды убедились на собственном опыте, что пикники в парке – дело не такое уж безобидное: на нас набросилась банда голодных беспризорников. Зрелище было душераздирающее. Теперь мы если там и оказывались, то только в автомобиле по дороге в клуб, а если гуляли, то в безопасной части, и никогда не приходили поодиночке.

Я поднырнула под зеленый навес у входа в наш дом – на ткани был крупными белыми буквами выведен номер; стала нашаривать в сумочке ключи.

– Мисс Астер. – Голос консьержа звучал как-то странно. С британским акцентом.

Он придержал мне дверь, я подняла голову – на меня смотрели голубые глаза лорда Чарльза Кавендиша.

– Чарли! – воскликнула я, ключи выпали из руки, звякнули где-то за спиной. Наплевав на благовоспитанность и приличия, я бросилась ему в объятия.

Он крепко обнял меня, я к нему приникла – и только в тот миг поняла, как боялась, что больше никогда его не увижу. Вдохнула терпкий запах его одеколона, щеку привычно защипал шерстяной ворс его пальто.

– Ты что здесь делаешь? – Губы растянулись в улыбке так, что стало больно.

Чарли нагнулся, подобрал ключи, покрутил их на пальце.

– Я работаю в центре, в фирме Дж. П. Моргана, вот и не удержался – отыскал тебя, чтобы пригласить на ужин.

– Великолепно! – Я взяла у него ключи, металл нагрелся в его руке. – С превеликим удовольствием.

– Замечательно. Вечером заеду за тобой на машине. – Он приподнял шляпу и зашагал прочь.

– Подожди, – остановила его я. – Может, немного пройдемся прямо сейчас? Я захвачу собак. Мы столько не виделись после… Парижа.

Чарли улыбнулся – я поняла, что он ждал такой моей просьбы.

– Я с удовольствием разомну ноги и повидаюсь с любезными моими Тилли и Уосси.

– Замечательно. – Я не знала, как выразить в словах свое счастье. Он даже помнит имена моих собак! Какой душка. Обычно я разговорчива, но тут мысли опережали язык – я будто онемела. В тот миг я так жалела, что мне не хватило храбрости выразить в письмах свои чувства!

– Поднимешься со мной наверх?

Мы доехали на лифте до нашего этажа – оба нервничали, оказавшись наедине в тесном пространстве. Бессвязно беседовали о погоде. Я забрала собачек, на обратном пути Чарли присел на корточки, погладил обеих, дал им лизнуть себя в нос.

Он предложил мне руку, я опустила ладонь на рукав дорогого шерстяного пальто. Он взял один поводок, я другой, и мы зашагали по Парк-авеню, будто добропорядочная чета на прогулке. Изумительное ощущение.

– Ты хорошо выглядишь. – Он посмотрел на меня сверху вниз, небесно-голубые глаза искрились.

– Внешность обманчива. – Мы свернули налево по Семьдесят Восьмой улице, прошли два квартала до парка, огибая резвившихся детишек, мамаш с колясками, другие пары, идущие под руку.

– Так скажи мне, дорогая, чего не видят мои глаза? – Он пристально вгляделся в меня.

Я засмеялась, чувствуя, как грудь освобождается от тяжести, лежавшей там весь последний год.

– Я, похоже, страдала от меланхолии. Но теперь это в прошлом.

– Потому что скоро начнутся спектакли?

– Да. – И потому что ты здесь.

Чарли погладил меня по руке, лежавшей на привычном месте.

– Я очень бы хотел приехать на премьеру в Бостон, если расписание позволит.

– Лучше приходи на премьеру в Нью-Йорке, – сказала я.

– Почему?

– Ну, в Бостоне, по сути, будет репетиционное турне. Мы стараемся не начинать с того места, где спектакль будет идти долго, чтобы отработать все детали.

По тротуару заскакал детский мячик, Чарли легко перепрыгнул его и нагнал Тилли – та бросилась вдогонку.

– Для меня было бы особым удовольствием увидеть и то и другое. Уникальное зрелище.

Я рассмеялась и принялась успокаивать Уосси – ему страшно хотелось поохотиться на двух белок, которые гонялись друг за другом и все не могли поделить желудь – прямо как воротилы с Уолл-стрит, с которыми предстояло работать Чарли. Желудь символизировал утраченные состояния.

Вместо того чтобы пойти прямиком к замку Бельведер, где у пересохшего водохранилища собирались бездомные, если их не разгоняла полиция, мы зашагали вправо, к художественному музею Метрополитен. Я каждое утро благодарила звезды за то, что я не в числе этих бедолаг.

– Как дела в городе после недавнего краха? – спросил он.

– В газетах пишут: «имущим», которые живут на Парк-авеню, теперь приходится смотреть в свои высокие красивые окна на «неимущих» в парке, – пробормотала я. – У меня от этого сердце кровью обливается. Мы делаем для них, что можем.

– Душа у тебя добрая.

– Насчет доброты не знаю, а вот совесть мучает меня всякий раз, когда я сажусь за накрытый стол, а потом переживаю, будет ли у меня возможность танцевать, чтобы получать стабильный доход, – а вокруг столько людей, которым гораздо тяжелее.

– Совесть тебя мучить не должна.

– Тем не менее мучает. Я это называю «проблемой с шампанским». – Я закатила глаза и приостановилась: собаки исследовали небольшую лужайку. – В тот момент, когда я сижу в своем дорогущем кресле и ем стейк, какая-то мать ломает голову, как унять своего полуголодного трехлетку.

– Ты вдохновляешь меня на добрые поступки. – Он склонил голову набок, ему явно было очень уютно в моем мире, и казалось, что годичного перерыва в нашем общении не было вовсе. – Скажи, а ведь казино «Центральный парк» где-то здесь? Я слышал, что кухня и музыка там выше всяких похвал.

– Это, видишь ли, деликатный вопрос. – Я скорчила гримаску, настроение сразу упало – я стала вспоминать подробности. – Брат мой когда-то был там завсегдатаем. Фредди всегда везет. Несколько месяцев назад там устроили рейд, потому что гостям подавали спиртное, девять человек арестовали. Фредди выпил совсем немного, его отпустили. Но мама настоятельно попросила его больше туда не ходить.

– Может, если я пообещаю за ним проследить, она его отпустит. – Чарли подмигнул.

– Ты, видимо, забываешь о том, что мы не в Лондоне. В Штатах спиртное под запретом. – Мы пошли по дорожке дальше, Тилли и Уосси бежали впереди.

– По-моему, дурацкая затея. Когда спиртное под запретом, искушение только сильнее.

– Согласна, а кроме того, в результате выросла целая плеяда новых преступников. Но, увы, страну нашу основали пуритане, и мы время от времени обращаемся к корням.

– Ну, остается лишь уповать на то, что охоты на ведьм больше не будет.

Я рассмеялась.

– Да, называть меня «гуди» Астер пока рановато.

Вечером Чарли заехал за мною на лимузине и отвез в «Сент-Реджис», мы ужинали в ресторане на крыше. Стены просторного зала были выкрашены в темно-синий цвет и расписаны изображениями яблонь в цвету – стволы начинались у самого пола, ветви сплетались у нас над головами. На ветках сидели разноцветные петухи и попугаи, озаренные светом хрустальных люстр: они разглядывали гостей, расположившихся на обитых синим бархатом стульях вокруг столов под белоснежными скатертями.

– А ты слышал, что этот зал спроектировал Джозеф Урбан? – спросила я, решив кокетливо обыграть этот пустячок.

– Не слышал. – Чарли, сидевший рядом, просветлел. – Поведай же мне, что это за прославленный зодчий?

– Ну, дело в том, что он же автор декораций к мюзиклу, в котором мы с Фредди выступали на «Бродвее» в 1919 году. Угадаешь, о чем речь?

Метрдотель проводил нас к столику рядом с полукруглым окном, выходившим на ярко освещенный город. Есть в Нью-Йорке что-то такое, про что я всегда думала: это останется со мной навеки. Город обещаний, надежд, самораскрытия. Здесь для меня все началось, и я порой гадала, здесь ли все закончится.

– Название мюзикла прямо здесь, перед тобою.

– А, отличная подсказка. – Он обвел зал глазами, немного поразглядывал – уголки рта приподнялись, будто он и правда пытался раскрыть некую тайну. – Да уж, загадка высшего разряда. Может, пародия на сады? «Попугай»?

Я рассмеялась и пригубила безалкогольный коктейль с лимоном, который предлагало здешнее меню. Чарли вытащил из внутреннего кармана пиджака компактную фляжку и с заговорщицкой улыбкой выплеснул ее содержимое себе в бокал.

– У меня есть знакомый бутлегер. Может, и тебе сдобрить?

Я отрицательно качнула головой, отметив про себя, что за год нашей разлуки Чарли не стал пить меньше.

– А, ну конечно, у тебя же утром репетиция. Не буду настаивать.

Потирая запотевший бокал, Чарли продолжал осматриваться.

– Так, и где же здесь ключ? – поинтересовался он.

– Дам тебе подсказку. – Я наклонилась к нему. – Птицы тут ни при чем.

Чарли тоже нагнулся над столом и, касаясь кончиками пальцев моих, подмигнул.

– Ты думала, я не вспомню, как ты мне рассказывала про «Яблоневый цвет»?

– Ха! Так ты запомнил. – Мне это было так приятно, что улыбка моя засияла чуть ли не ярче люстр.

– Как я мог забыть? – Он чокнулся со мной. – Ну, за прекрасный вечер.

– И не за один, – добавила я.

После ужина Чарли помог мне завернуться в накидку, по ходу дела касаясь ладонями моих плеч, кожу покалывало. В Париже мы едва не поцеловались, но поцелуй у нас украли за секунду до того, как он стал реальностью.

По дороге обратно на Парк-авеню мы сидели рядом на заднем сиденье, колени ударялись друг о друга, я чувствовала жар его тела совсем близко, но все же на расстоянии в дюйм. Время от времени касались друг друга и наши пальцы, а потом он взял мою руку в свою и поднес к губам.

– Мне бы хотелось, чтобы этот вечер длился вечно, – произнес он вполголоса.

– Мне тоже.

Но вот машина остановилась перед моим домом. Если я не попаду внутрь, если опоздаю завтра на репетицию, Фредди мне голову оторвет.

Чарли вышел, открыл дверцу с моей стороны, взял меня за руку, помогая выбраться. Довел до входа – туда, где раньше я всегда говорила сопровождавшим меня мужчинам «спокойной ночи».

– Проводишь до квартиры?

Чарли кивнул.

– Конечно.

Лифт с лязганьем полз на нужный этаж, Чарли подался вперед, прижал меня спиною к стене, оперся об нее одной рукой у меня над плечом. Пылкий взгляд скользнул по моему лицу, и тепло разлилось по всему моему телу.

– Я с самого Парижа мечтал тебя поцеловать, – сказал он.

– Друзей здесь нет, остановить тебя некому.

Чарли усмехнулся, наклонился, подушечка большого пальца скользнула по моей щеке к подбородку, а потом губы его наконец дорвались до моих губ. Я выдохнула, не сопротивляясь, наслаждаясь той мягкостью, с которой его рот обволакивал мой рот, будто искрой воспламеняя все нервы.

Я всей душой надеялась, что больше никто не войдет в лифт, ибо совсем не хотела выходить. Ни один мужчина никогда не целовал меня так, как Чарли. Деликатная настойчивость, очарование, опьянение. Когда он попробовал отстраниться, я ухватила его за лацканы пиджака и вернула на место.

– Не спеши, – пробормотала я.

Но лифт встал, дверца по другую сторону железной решетки распахнулась. Мы все еще не разжимали объятий, не размыкали взглядов, я так и ждала, что снаружи раздастся чье-то аханье, но там никого не было.

– Спокойной ночи, душенька моя Делли. – Чарли отнял мои ладони от своих лацканов, перецеловал все костяшки пальцев.

– Спасибо за изумительный вечер. – Я открыла дверь-решетку, вторая моя рука так и лежала в его. Не знаю, почему, но ничто в жизни еще не давалось мне так тяжело, как эти несколько шагов прочь от него.

Чарли улыбнулся, словно знал нечто, чего еще не знала я. Потом еще раз нежно пожал мне руку, снова нагнулся, притронулся губами к моим губам – на сей раз мимолетно.

– Не за что, куколка моя.

Через два дня Чарли снова сидел в нашей квартире, обе собаки умудрились поместиться у него на коленях, а сам он развлекал маму и Фредди историями о скачках, на которых бывал в Англии, – разумеется, полностью захватив внимание моего брата, тот за границей горячо интересовался лошадьми и бегами. Фредди даже одно время планировал завести собственных рысаков. Чарли прекрасно вписывался в наш семейный круг, и поняв это, я так обрадовалась, что грудная клетка у меня едва не треснула от восторга. Папе он наверняка бы пришелся по душе. Несмотря на богатства и титулы, Чарли был обычным человеком, с отличным чувством юмора. Даже представить себе было невозможно, что семья его владеет замками в Англии, Шотландии и Ирландии. Что отец его богатый герцог, что семейные корни их уходят в глубину времен – его родные, возможно, даже упомянуты в Библии. В Англии буквально все знали, кто такой Чарли, и вот он сидит и гладит моих собак, как будто жизнь в нью-йоркской квартире для него самое обычное дело.

Отличная пара для Плюшки-Веселушки: Фредди давным-давно понял, что жизнерадостность – одно из основных моих качеств.

С этого момента мы встречались постоянно – Чарли приходил с работы, я с репетиций. Часами играли в триктрак в нашей квартирке на Парк-авеню, успели потанцевать во всех клубах города, частенько наведывались в подпольные бары, хотя мама этого и не одобряла. Чарли привел нас в одно из своих любимых мест, клуб «Коттон», где ансамбль Дюка Эллингтона заворожил нас до полубезумия, а Аделаида Холл, столь же великолепная, как и в Париже, без слов пела «Любовную песню креолки» в своем уникальном джазовом стиле – зрители безумствовали от восторга.

Я уже много лет жила в постоянном стрессе, а Чарли даровал мне столь необходимый глоток свежего воздуха. На меня постоянно давил какой-то груз, но Чарли умел его облегчить.

У меня складывалось впечатление, что на светские развлечения Чарли тратит куда больше времени, чем на работу. Но в тот момент именно такой человек мне и был нужен. Он не поддавался стрессу. Не обращал внимания на экономическую и эмоциональную депрессию, захватившую не только город, но и всю страну, да и другие части мира. Богатство и происхождение позволяли Чарли безвозбранно наслаждаться жизнью, и он увлекал за собой и меня. Впрочем, это не мешало мне время от времени звать его со мной разливать суп для безработных.

Восемнадцатого ноября, когда мы вернулись в Нью-Йорк из Бостона, чтобы сыграть премьеру, Чарли явился за кулисы со своей обворожительной улыбкой, а еще с букетом белых роз и лилий.

– А, мой главный поклонник прибыл! – поддразнила я его, вскакивая из-за гримировального столика, чтобы принять дар и нагнуться к нему для поцелуя в щеку.

– Я же обещал, а насколько мне известно, нельзя брать назад обещание, данное женщине, которая танцует точно лиловое пламя.

Ах, он воистину сводит меня с ума. У Чарли были полны закрома всего того, чего я пыталась добиться от Уильяма и от других своих бывших возлюбленных. Я положила цветы на столик, опустила ладонь на бедро, склонила голову набок.

– Ты, негодник, читал рецензии на мои старые спектакли? – Я скорчила рожицу, потому что он цитировал слова газетчиков.

– Как я скучал по твоей забавной мордашке, – произнес он со смехом и показал мне нос.

– А я по твоей. – В голосе моем зазвучала серьезная нота, к чему я не привыкла. Из-за этого очаровательного лорда я то дышу, то не дышу. От одного упоминания его имени губы растягивались в улыбку, в глазах искрило.

Кажется, я в него влюбляюсь.

Чарли потянулся ко мне, провел пальцами по предплечью, постучал по кисти, потом переплел свои пальцы с моими. Его лицо тоже стало серьезным, зрачки расширились, он притянул меня ближе.

– Давай тогда попробуем сделать так, чтобы нам до моего отъезда хватило времени обзавестись новыми незабываемыми воспоминаниями.

Я отвернулась, перебирая свободной рукой жемчужины ожерелья.

– А когда ты уезжаешь?

Чарли дотронулся до моей скулы.

– Через месяц, может, чуть позже.

– Значит, нас ждет памятный месяц или чуть больше.

– Я буду приходить сюда каждый вечер, – пообещал он.

Я хотела было возразить, как тогда, в Париже, но вместо этого выдвинула вперед плечо и сказала:

– И я тоже.

Чарли усмехнулся, сжал мне пальцы, открыл рот, чтобы что-то добавить, но тут окрик режиссера заставил нас отстраниться друг от друга.

– Лучше тебе пойти на свое место, – предложила я. – А уж я постараюсь выступить сегодня как можно лучше – ведь ты ради моего выступления пересек океан.

– Да ты можешь хоть стоять три часа кряду на голове, мне все равно понравится, – заметил Чарли.

– Не искушай, а то ведь попробую. – И я жестом выставила его из гримерной.

– Кто это был? – спросила Мэрилин Миллер. – Очень похож на принца Уэльского.

– Руками не трогать. – Я рассмеялась. – Да, у меня когда-то был роман с принцем, но это не он. Это лорд Чарльз Кавендиш.

– И чего он лорд? – Мэрилин нагнулась, заглянула в зеркало, пригладила мне волосы.

Моего сердца. Моих грез.

Я пожала плечами. Британские дворянские титулы я так и не освоила. По моему разумению, Чарли не был лордом «чего-то», хотя определенные обязанности у него имелись.

– Его отец герцог.

Мэрилин подняла брови.

– А, то есть он лорд богатого наследства.

Я рассмеялась, но довольно сухо. Растолковывать подруге-американке, что такое титулы, наследование и права второго сына, – все равно что учить рыбу бегать по земле. Давненько мы выкинули чай за борт во время Бостонского чаепития, успели забыть, как все это устроено.

– Но он всяко хорош собой. – Мэрилин смотрела на дверь, через которую ушел Чарли.

– Даже и думать забудь. – Я ткнула ее рукой в плечо.

Мэрилин прижала палец к нижней губе.

– Тогда, значит, Фредди?

Я закатила глаза и рассмеялась.

– Если у тебя с ним получится.

– Не уверена, что с Фредди вообще у кого-то получится. – Мэрилин надула губки и выглянула из гримерной, то ли в поисках моего брата, то ли убедиться, что он нас не слышал.

– Не переживай, получается, причем у многих.

Фредди был хорош собой, состоятельнее многих в эти скудные времена, и от его танцевальной ловкости панталончики падали на пол, точно дождевые капли в Лондоне.

– Чего там у многих? – Фредди влетел в гримерку: слов Мэрилин он не расслышал, а вот мой ответ да.

– Многих это радует. – Я взъерошила ему волосы, он уклонился.

– Я сразу понял, что ты врешь. – Он погрозил мне пальцем, но тут оркестр взял первую ноту – знак, что нам пора приступать к работе.

Мэрилин взяла Фредди под левую руку, я под правую, и мы танцевальным шагом двинулись на сцену, совершенно готовые к «Улыбкам».

Мне-то казалось, что и предыдущие наши спектакли нравятся зрителям, но «Улыбки» превзошли их все. Смех превращался в оглушительный рев, а от аплодисментов в финале у меня зазвенело в ушах. Вокруг было столько плохого, что люди отчаянно нуждались в хорошем.

Репортеры и поклонники так и толпились у выхода для актеров – их было так много, что мы оказались в ловушке. Они выкрикивали наши имена, задавали вопросы, и стоило нам приоткрыть дверь, нас тут же ослепляли вспышки фотоаппаратов. Поклонники заблокировали все выходы – точно в комическом фарсе, бегали от одной двери к другой, пытаясь угадать, из которой мы появимся. Вот без этой части жизни знаменитостей я бы с удовольствием обошлась.

– Идем. – Чарли схватил меня за руку, притянул к себе и повел сквозь толпу – Фредди шел следом, с ним рядом мама, позади – большая часть труппы.

– Моя машина вон там, – указал Чарли, и действительно, «роллс» его дожидался у тротуара, шофер стоял рядом, готовый открыть двери. За машиной выстроилась череда других автомобилей и такси.

– Спасибо, Мак, вы нас просто спасли, – обратилась я к водителю, залезая на заднее сиденье; Чарли сел рядом, прижался теплой ногою к моей.

В машину с нами забрались Фредди, мама и Мэрилин. Остальные актеры рассеялись по тротуару, распределились по ожидавшим машинам – под неистовые вспышки фотоаппаратов.

– Куда поедем? – Чарли улыбнулся мне озорной улыбкой и захлопнул дверцу, отрезав нас от слепящих вспышек и заглушив вопли репортеров.

– Разумеется, в «Двадцать один», куда же еще. – Я улыбнулась.

В этот подпольный бар мы с особенным удовольствием ходили потанцевать и посмеяться, а еще Чарли с большим энтузиазмом пил тамошний самогон.

– Роскошно, я только за. А вы согласны? – спросил Чарли.

– Будет просто здорово. – Мэрилин улыбнулась Фредди, да так, что я подумала: она сегодня попытается откусить от него кусочек.

– Я совсем выдохся, мне, наверное, лучше поехать домой. – Фредди провел ладонями по ногам, я и раньше видела у него этот жест, означавший, что он нервничает.

– Да ладно тебе, Фредди! – воспротивилась я. – Мы скоро станем слишком стары для всего этого, и тогда, если захочешь, будешь спать целыми днями, прямо в кресле, как старикашки в шахматном павильоне.

Фредди рассмеялся, нагнулся вперед, чтобы меня ущипнуть, но я увернулась.

– Ну, хорошо, только ненадолго.

Когда мы прибыли, Чарли – против правды не пойдешь – заказал коктейль с самогоном.

– Ты этой гадостью испортишь себе пищеварение, – сказала я ему попозже, когда между танцами он заказал еще один. Я пила только содовую.

– Ничего подобного, душа моя, я неуязвим. – Он закружил меня, тела наши соприкоснулись, и в голове у меня осталась единственная мысль: какое немыслимое счастье быть с ним рядом.

Я в него почти влюбилась. Впрочем, нет: влюбилась полностью.

В Чарли было все, чего могла пожелать женщина, и все это в аккуратной богатой аристократической упаковке. Он был красив, обаятелен, а когда мы целовались, я действительно улетала на седьмое небо.

С Чарли не нужно было беспокоиться о деньгах. В отличие от Уильяма, который в начале нашего знакомства соврал мне, что очень богат. Чарли никогда не оставлял меня платить по счетам, не обещал, что когда-нибудь получит наследство и все вернет. Собственно говоря, он уже успел меня избаловать. Я дотронулась пальцем до мочки уха, которую украшала серьга с жемчугом и бриллиантами – его подарок заранее на Рождество.

Тут ко мне вернулась старая мысль, вопрос, которым я уже задавалась. Хочу ли я, чтобы мною руководили? Если руководить будет Чарли, я, пожалуй, не против…

Я переплела пальцы у него на затылке, перебирая мягкие, аккуратно подстриженные волоски.

– Чарли, дорогой… – Я закусила губу, и в словах моих прозвучало все возбуждение того вечера: – Мы с тобою так хорошо ладим.

– Это точно, дорогая моя плясунья. – Он наклонил меня к самому полу, я вскинула ногу, вытянув носок.

– Тебе не кажется, что нам стоит зацепиться друг за друга?

Чарли хоть и был англичанином, но понял смысл моего американского сленга. Он поднял меня, и вот мы уже стояли во весь рост посреди танцевального зала, причем он не двигался. В первый момент румянец схлынул с его лица, он явно изумился, а потом глаза расширились и засверкали.

– Ты мне делаешь предложение, Делли?

Я заставила его вальсировать дальше.

– Ну, вроде того.

На его невероятно красивом лице появилась улыбка, она была шире Сены, на берегу которой мы едва не поцеловались год тому назад.

– Как я могу отказаться от такого предложения такой блистательной женщины?

Я передернула плечами.

– Если захочешь, то с легкостью.

Чарли прижался лбом к моему лбу.

– Но я не хочу.

– Тогда соглашайся. – Я винтом ушла в сторону, потом в несколько шафлов вернулась обратно.

– Согласен. – Чарли схватил меня, закружил – ноги мои лишились опоры. Остаток вечера прошел в непрерывном кружении, а закончился долгим поцелуем во время слишком короткой поездки в лифте.

На следующее утро мама разбудила меня, ласково тряхнув за плечо.

– Делли, душенька. Звонит Чарли. В такую рань.

В голосе ее сквозило неодобрение, а у меня мелькнула единственная мысль: Что такое? Что-то произошло?

Почему он звонит мне на рассвете?

Я бросилась к телефону, висевшему в прихожей, Тилли и Уосси за мной по пятам – они явно рассчитывали на прогулку.

– Чарли, что случилось?

В трубке тут же зазвенел его дивный смех.

– Ах, Делли, вот теперь ты прямо как твой брат. Я звоню только потому, что ты вчера сделала мне предложение.

Я закусила губу, посмотрела на маму – она стояла неподалеку: оставалось надеяться, что она не слышит его голос. В глубине души я гадала: а вдруг он забыл про случившееся, слишком много выпил бутлегерского спиртного, вот память и подвела? Или «забыл» из уважения к моим чувствам – пожалел, что согласился. Чего я не ждала – что он позвонит, пока я еще совсем сонная, да еще позвонит в таком бодром настроении.

– Сделала, – подтвердила я.

– И я дал свое согласие.

Пусть мама и выглядывала из-за угла, но губы у меня дрогнули. Я сумела проглотить смешок, поднимавшийся из горла.

– Совершенно верно.

– Так вот, я звоню сказать: если ты не выйдешь за меня замуж, я подам на тебя в суд за нарушенное обещание.

Тут я не выдержала. Громко расхохоталась, накатило облегчение – ведь я все же опасалась, что он сведет все к шутке.

– Настанет день, когда в ответ на мой утренний призыв тебе не придется бежать к телефону, достаточно будет перевернуться на другой бок. – Эти слова были сказаны ласковым шепотом, и перед глазами у меня возник образ встрепанного Чарли в нашей общей постели.

– Скорее бы.

Я правда именно так и думала. Скорее бы перенести все эти поцелуи в мою спальню, им тесно в лифте.

– Есть еще одна вещь, Делли.

– Что такое? – Я и представить себе не могла никаких более восхитительных новостей. Я выхожу замуж. За человека, которого люблю всей душой. Человека, который доводит меня до исступления своими поцелуями, с которым мне всегда весело.

– Я возвращаюсь в Англию. Раньше, чем думал. – На другом конце повисла долгая пауза, я чувствовала, он хочет добавить что-то еще, но не могла догадаться, что именно.

У меня тоже слова не шли с языка. Я думала, у нас еще есть время. Месяц или чуть больше, как он обещал. Миг назад голова моя была пузырем, всплывшим из ванны, сейчас он лопнул от тычка зловредной руки.

– Мы с Джи-Пи Морганом решили расстаться, – пояснил наконец Чарли.

– Да? – Я крепче стиснула трубку.

Чарли шумно выдохнул – он явно расстроился не меньше моего.

– Похоже, скучные типы из этого города нравятся им больше, чем такие люди, как я.

– Да как может кому-то не нравиться мой ненаглядный Чарли?

Он усмехнулся.

– А у меня есть моя плясунья с Парк-авеню. Но мне дали понять, что местные банкиры предпочли бы трезвенника.

– В этом городе полно ханжей, – фыркнула я, пытаясь смягчить нанесенную ему обиду. – Если человек не пьет, это еще не значит, что он святой, а употребление спиртного не делает тебя преступником.

Я увидела уголком глаза, что мама изогнула бровь. Я подвинулась, чтобы не смотреть на нее вовсе.

– Я тебе говорил в последнее время, как прекрасно ты мне подходишь? – спросил Чарли.

– Я готова слушать это снова и снова. – Я закусила губу, а потом задала самый животрепещущий вопрос: – Так когда ты уедешь?

И что это будет значить для нас?

– К сожалению, скоро. Постараюсь задержаться на пару недель, но вряд ли больше.

Я обрадовалась. По крайней мере, не завтра.

– То есть на День благодарения ты еще будешь здесь.

Он оценил мое чувство юмора: американка приглашает жениха-англичанина отметить праздник британских изгоев.

– Ни за что не пропущу. Вы, колонисты, столько мне рассказывали про индеек с начинкой и клюквенный соус. Я люблю ходить в рестораны, но не стану скрывать, что скучаю по домашней еде.

Я подавила смешок, чтобы мама не подошла и не спросила, что Чарли сказал.

– Отлично. Значит, попируем вместе.

– А когда представления закончатся, ты приедешь в Англию? Познакомиться с моими родными? Выйти за меня замуж?

Я как-то пока не подумала, что придется знакомиться с его родными. Я чуть помедлила, думая, удобно ли будет попросить его об официальном визите к его родителям.

– Ну, у нас уже намечен следующий спектакль, «Театральный фургон».

– Это не помешает нам пожениться. Я вернусь в Штаты к началу твоих выступлений.

– А что скажет твоя мама?

На другом конце провода раздалось деланое аханье, потом смешок.

– Думаю, душа моя, она станет изображать огнедышащего дракона. Но нам это не помешает. Мы ее образумим. Я расскажу ей про самую обворожительную женщину, которая предложила мне провести с ней всю мою жизнь.

– Ну, если уж ты сумел очаровать мою маму, со своей, полагаю, как-нибудь справишься. – Я глянула на маму через плечо, она улыбалась от уха до уха, будто только что выиграла на скачках. – Лучше не будем ей ничего говорить заранее, вдруг выяснится, что она уже подписала брачный договор между тобой и какой-нибудь греческой принцессой.

Я поддразнивала его, но говорила совершенно серьезно. Газеты в последнее время так и пестрели новостями про наши совместные эскапады. Мне совсем было не нужно, чтобы шумиха, связанная с помолвкой, затмила успех наших спектаклей.

Оставалось решить, как в удобный момент сказать обо всем Фредди.

Впрочем, через несколько месяцев решение было принято без моего участия.

Мы с Чарли писали друг другу каждый день, сравнивая, где опаснее заснеженные или обледеневшие дороги, в Лондоне или в Нью-Йорке, похожи ли цветы в Гайд-парке на цветы в Центральном. Он утверждал, что мама его привыкает к новой мысли, а сестры просто мечтают со мной познакомиться.

Разделенные океаном, мы обменивались телеграммами такого сорта:

СКУЧАЮ ПО ТЕБЕ.

ВЕЧЕРИНКИ СОВСЕМ НЕ ТЕ БЕЗ МОЕЙ ПЛЯСУНЬИ С ПАРК-АВЕНЮ.

ПОСКОРЕЕ ПЕРЕПЛЫВАЙ ОКЕАН.

В КЛУБАХ СКУЧНО, ТАНЦЕВАТЬ НЕ С КЕМ.

При этом в его нежных письмах и телеграммах не было ни слова о том, как он уже вовсю рассказывает друзьям, что мы решили связать свои судьбы, как новость эта уже просочилась в прессу. Однажды я сидела в гримерной у Зигфелда, ни о чем не подозревая, и давала интервью – впереди был последний показ «Улыбок». Конец выглядел очень своевременным. «Улыбки» не увенчались эпохальным успехом, на который мы рассчитывали. Работать с Мэрилин Миллер оказалось непросто, и это еще мягко сказано – она липла к Фредди, как пыльца к подоконнику по весне, а Зигфелда выводили из себя требования моего брата.

– Мисс Астер, а верны ли слухи о том, что вы помолвлены? – спросил репортер, разом вернув меня в настоящее.

Мне удалось отлепить губы от зубов и изобразить некое подобие улыбки.

– Ну, вы ж в курсе, что раз в квартал я прошу Чарльза Диллингема до меня снизойти, но он мне постоянно отказывает. Увы, я совершенно свободна.

– А как вы прокомментируете слухи о том, что вы летом переезжаете в Лондон и выходите замуж за лорда Чарльза Кавендиша, причем брат ваш будет шафером на свадьбе?

– Что? – Я побледнела, потом быстро взяла себя в руки. – У меня на лето другие планы: выступать в «Театральном фургоне». Его будут давать в театре «Новый Амстердам».

О предложении руки и сердца я не говорила ни единому человеку. Слова репортера повергли меня в шок. Я-то думала, что он имеет в виду затянувшуюся уже лет на пять шутку про мои несуществующие отношения с бывшим продюсером.

– Так вы подтверждаете, что помолвлены с лордом Чарльзом Кавендишем? – не отцеплялся репортер.

Я покачала головой, смахнула назад упавший на глаза завиток, закрепила его, чтобы больше не падал.

– Да это просто…

– Не проясните ли свою мысль, мисс Астер?

– Я не готова делать… никаких заявлений. – Я бросила взгляд на дверь, где маячил Фредди – лоб его прорезала морщина. – Почему Чарли… – По счастью, я еще не сняла сценический грим, иначе все бы увидели, что лицо мое стало свекольного цвета.

Я отвела взгляд от брата, от собственных тайн. Слишком поздно вспомнила, что сижу перед репортером, что каждое мое слово попадет на страницы таблоидов. Я же была актрисой, комедианткой, и если кто и умел в такой момент скроить забавную мордашку, так это я.

– Так вы помолвлены или нет? – Репортер буравил меня взглядом, держа карандаш наготове над потрепанным блокнотом.

– Разумеется, я его обожаю, куда сильнее, чем любого другого поклонника, не считая мистера Диллингема. – Я лукаво хихикнула, тряхнула головой, чтобы не выдать своего потрясения. Закинула ногу на ногу, беспечно крутанула верхней. – Он очаровательный, очень добрый человек, он для меня очень важен. Но я работающая артистка, у меня ангажементы. Добавлю только одно: вы, репортеры, неплохо меня знаете, верно? Число британских аристократов, пытавшихся меня окольцевать, уже перевалило за полдюжины. – Я помахала перед его лицом левой рукой, без всяких колец. – Но пока на пальчике пусто.

Репортер хмыкнул.

– Ну, если кольцо все-таки появится, уж не забудьте нам сообщить.

– Да мне, боюсь, и не придется. Разве ваша работа не в том, чтобы выкапывать всякую грязь про знаменитостей, про которую сами мы и слухом не слыхивали? – Последние слова были моей расплатой за то, что он подловил меня из-за нескромности Чарли.

С одной стороны, я опешила, с другой страшно обрадовалась. Потому что репортер сказал правду. Летом я действительно собиралась в Англию, чтобы выйти замуж за лорда Чарльза Кавендиша. А потом мы будем жить долго и счастливо в сельском замке, в окружении многочисленных детишек. Обретенный рай.

Вечером, приняв ванну, я шлепала по коридору нашей квартиры и обнаружила в столовой Фредди – он просматривал счетные книги. Этим он занимался почти каждый вечер, особенно после недавних убытков.

– Не горбись ты так, а то будешь танцевать, глядя на собственные носки, – поддразнила я его.

Он поднял на меня глаза, кивнул на чайник – перед ним стояла на блюдце вторая чашка.

– Ты меня ждал, – сообразила я.

Он кивнул, закрыл книгу, отложил карандаш – глаза грустные. Мы не успели поговорить с тех пор, как он случайно услышал мой разговор с репортером, я откладывала до последнего – приехав домой, сказала, что хочу принять ванну. Но хватит тянуть. Фредди имеет право узнать всю правду про меня и Чарли, про мои планы на будущее. Последние несколько месяцев брат мой был воплощенное терпение.

– Прости, что раньше тебе не сказала… – начала было я.

– На твое счастье, Чарли-то сказал, еще несколько месяцев назад. Я просто ждал, когда ты сама расколешься. – Фредди бледно улыбнулся. – И чего ты так долго откладывала?

Я опустилась на стул, соскребая зубами краску с нижней губы; в голове ворочался многозначительный вопрос брата, я пыталась придумать подходящий ответ.

– От страха, наверное?

Я налила нам по чашке чая – он не успел остыть; похоже, брат все просчитал заранее. Тилли и Уосси стали выпрашивать сахар, я выдала им по куску. Они, довольные, разлеглись под столом у моих ног.

– И чего ты боишься? – спросил Фредди.

Я медленно выдохнула, добавила в чай молока, несколько кусочков сахара. В Нью-Йорке мы пили чай так же, как в Лондоне.

– Не хотела тебя тревожить. – Я помешала чай.

– Мне кажется, Чарли – не очередной Уильям. А тебе? – Фредди пробурчал «спасибо» за чай, отхлебнул.

Я покачала головой, с мокрых волос в лицо полетели капельки.

– Безусловно.

Фредди стер каплю со лба. Я скорчила смешную рожицу.

– Прости, пожалуйста.

– Все лучше, чем капли пота, которые иногда летят на меня во время репетиций. Ты его любишь?

Я тут же кивнула: в своих чувствах к Чарли я не сомневалась.

– Да.

Каково будет жить без мамы и Фредди рядом? Не слышать, как глухой ночью брат отрабатывает новое танцевальное движение, потому что ему пришла в голову очередная идея? Не слышать, как мама утром напевает на кухне, пока готовит нам чай и поджаренный хлеб?

Каково будет жить без двоих людей, с которыми я провела всю свою жизнь – тридцать два года с мамой и двадцать девять лет с Фредди? Осваивать привычки другого человека… мужчины? Мужа?

– А что будем делать с «Театральным фургоном»? – спросил Фредди. – Скоро пора начинать репетиции.

Я закусила губу: хоть я и отрепетировала эти слова, но произнести их все равно оказалось непросто.

– Думаю, что «Театральный фургон» станет моим последним спектаклем, Фредди.

Решение поставить «Театральный фургон» мы приняли примерно тогда, когда Чарли согласился на мне жениться, и теперь, когда спектакль уже объявлен и начнется через несколько месяцев, я не могла подвести брата и всю труппу.

– Я хочу выступать с тобой в Нью-Йорке, может, немного и на гастролях. Но еще, Фредди, я хочу выйти замуж. Зажить своим домом. Я не молодею. – Я протянула руку и сжала его ладонь. – Скоро стану седой, как мама.

– У меня волосы скорее серебряные, – вмешалась мама: они сидела и в третий раз перечитывала книгу моей приятельницы Аниты Лус «Джентльмены предпочитают блондинок».

Мы с Фредди расхохотались, он бросил ей через плечо:

– Мама, ты обворожительна!

Я долила нам чая.

– Но я не хочу, чтобы мои дети смотрели на меня и спрашивали, бабушка я им или кто.

Фредди подался вперед, оглянулся, убедился, что мама не подошла, а потом прошептал:

– Знаю. У меня у самого те же мысли.

Наверное, глаза у меня в тот миг едва не выскочили наружу, я стала похожей на французского бульдога.

– Насчет женитьбы?

Фредди ухмыльнулся, снова посмотрел за спину – я прямо ощущала, как страшно он боится того, что мама услышит, как ее тридцатилетние дети говорят о браке, словно мы еще маленькие и не вправе давать согласие.

– Ну, если мы разом дадим деру, мама может и не выдержать.

– Только скажи, ради бога, что это не Мэрилин Миллер. – Я скрестила пальцы.

Фредди фыркнул, расцепил мои пальцы.

– С ней занятно было несколько раз сходить на вечеринки, но дарить ей колечко я не собираюсь.

– Значит, Джинджер?

– Нет, хотя с ней гораздо веселее, чем с Мэрилин.

– А Тилли замужем.

– Вот как? – спросил Фредди, пошевелив бровями.

Я бросила ему в голову кусочек сахара, сахар упал на пол, собаки кинулись подбирать.

– Слушай, говори серьезно.

– Да в тебе серьезности на нас двоих, – возразил он.

– Да уж, пришла беда. – Я качнулась вперед, не сгибая спины, стукнула рукой по столу. – Эй, кто-нибудь, живее, заберите меня в дурдом!

Фредди усмехнулся, потом улыбка медленно погасла, он снова посмотрел на меня грустными глазами.

– И что я буду без тебя делать?

– Что тебе давно пора сделать, братец. Поедешь на гастроли с собственным спектаклем. Начнешь сниматься в кино – тебя уже сколько лет зовут.

– Нас, Делли. Они зовут нас.

Я стукнула его ногой по колену под столом.

– Фредди, ты просто создан для такой жизни. А я нет. Я люблю танцевать, веселиться, но все эти репетиции, дисциплина – ты же знаешь, что это не для меня. И ты думаешь, я смогу часами торчать на скучной съемочной площадке? – Я содрогнулась от притворного ужаса. – Я не даю тебе двигаться вперед, а тебе пора бы вылупиться из кокона и показать миру, на что ты действительно способен. Расправить роскошные крылья.

– Я, наверное, всегда знал, что этот день настанет, но думал, что гораздо позже. – У бедного Фредди был страшно сокрушенный вид, как у ребенка, у которого украли леденец.

– А я буду сидеть в зале и поддерживать тебя. – Я преувеличенно замахала руками, раскрыв рот, блестя зубами в притворном восторге. – Вот так вот. А потом буду хвастаться всем вокруг, что ты мой брат и я твоя главная поклонница.

Тилли и Уосси от моих телодвижений вскочили, затявкали, завертели хвостами, будто пытаясь сказать, что и они будут среди зрителей и тоже устроят сцену.

– Ой, не надо. – Фредди вздохнул, прижимая ладонь к лицу. – После такой выходки тебя больше не пустят в театр.

Я погрозила собакам пальцем, успокоила их – они подбежали, чтобы я их погладила, потом снова улеглись.

– Пусть попробуют не пустить. Я же буду леди Чарльз Кавендиш, а ты сам знаешь, как театральная публика любит аристократов. – Я взяла чашку, чокнулась с ним.

Фредди ухмыльнулся и в свою очередь метнул в меня кусок сахара, вот только я его поймала губами – к большому расстройству собак – и сладость растаяла у меня на языке.

– Я тебя очень люблю, Фредди. Мы оба скоро все начнем с чистого листа, как бы страшно нам ни было.

Фредди, опять став серьезным, взял мою руку, сжал.

– И я тебя тоже люблю, сестренка. Мы уже вон куда забрались, думаю, нам и небо не предел.