«Рампа»

Доставайте платочки! По Вест-Энду ходят слухи, что Адель Астер все-таки умыкнула нашу звездочку из Ист-Энда. Вайолет Вуд готовится дебютировать на Бродвее. Пусть Нью-Йорк только попробует плохо обращаться с нашей любимицей – навеки мы ее им не отдадим, или дело кончится еще одной революцией! Впрочем, мы не оставляем надежды, что обе очаровательные плясуньи снова выйдут на сцену на этой стороне океана, ведь мисс Астер в очередной раз замечена в компании красивого холостого аристократа.

31 декабря 1928 года

Сент-Джеймсский дворец

Нашу машину жестом пропустили в ворота Сент-Джеймсского дворца в длинной череде такси и «роллс-ройсов» с водителями. Нам повезло, что за нами прислали личного шофера принца Уэльского: это он пригласил нас поужинать во дворце. Здорово было получить такое приглашение под самый конец нашего пребывания в Лондоне.

Уильям, разумеется, оказался занят. Но я к этому уже привыкла, мне было все равно.

Фредди оделся с иголочки, в новый костюм с Сэвил-Роу, а вечернее платье, которое я распорядилась прислать из нашей квартиры в Нью-Йорке, – от Мариано Фортуни, – прибыло как раз в срок. Наряд из абрикосового плиссированного шелка, тесно облегавший мое тело. Абрикосовый же кушак с шелковой вышивкой – две сплетающихся виноградных лозы – обвивал мою талию, по швам к шелковой завязке были пришиты расписанные вручную стеклянные бусины. Я надела новенькие серебристые туфельки и подбитое мехом шерстяное пальто.

«Роллс» остановился в освещенном дворе дворца, королевский слуга с поклоном распахнул дверцу. Нас вместе с другими гостями проводили в приемную, забрали верхнюю одежду и шляпы. В воздухе витал негромкий гул голосов.

Дворец выглядел как всегда элегантно – золото, мрамор, хрусталь украшали едва ли не все поверхности. Мы вместе с остальными прошли мимо ливрейных лакеев и стоического дворецкого и через двустворчатую дверь попали в столовую. Величественный зал освещала изумительная хрустальная люстра, рассыпающая радужные блики по фигурам гостей.

– Астеры! – возрадовался при нашем приближении Дэвид. – Как здорово, что вы смогли прийти. Без вас тут была бы скука смертная, только никому не повторяйте мои слова.

Я сделала книксен, Фредди поклонился, мы поблагодарили за приглашение. После этого нас поприветствовали брат Дэвида Берти и его жена Элизабет.

– Вы оба будете сидеть рядом со мной, – заявил Дэвид. – Проследите, чтобы никто не убрал карточки с вашими именами.

– Даже ваш брат? – пошутила я, глядя с усмешкой на герцога Йоркского, которого очень полюбила за прошедшие годы.

– Он в особенности. – Дэвид подмигнул, и мы двинулись дальше, давая ему возможность поприветствовать других гостей.

Нас усадили за длинный стол, накрытый очень помпезно: фарфор, хрусталь, золотые столовые приборы. Лакеи положили нам на колени шелковые салфетки, по фужерам разлили шампанское.

За столом в основном сидели аристократы. Мы с Фредди оказались единственными американцами. Стоило мне подумать, что место напротив меня останется свободным, как дворецкий ввел в зал лорда Чарльза Кавендиша, который поспешно проследовал к нам.

– Прошу прощения за задержку, – обратился он к принцам.

– Чарли, я видел, как ты на слабо ныряешь голышом в Темзу, так что не извиняйся за вещи столь тривиальные, как опоздание. – Дэвид от души рассмеялся.

Кавендиш сел, глянул на меня через стол с робкой детской улыбкой, поднял фужер, качнув им в мою сторону.

– Тогда я прошу вас меня извинить, мисс Астер, за тот образ, который мой друг только что вложил вам в голову.

Я иронично улыбнулась.

– Кто-то сказал, что я против?

Фредди спрятал улыбку, а Кавендиш одобрительно кивнул мне. Подали устричный суп, потом омара и полдюжины других деликатесов. Но я едва ощущала вкус пищи, все мое внимание сосредоточилось на красавце лорде, который сидел напротив и непрерывно меня смешил.

После ужина Фредди задержался, а Кавендиш, воспользовавшись возможностью, взял меня под руку и повел вверх по лестнице в гостиную. Мы вошли, заиграл небольшой оркестр. Хотя половина гостей тут же взяли коктейли и расселись, Кавендиш посмотрел на меня и поднял бровь.

– Знаю, что вы очень устали после долгих недель выступлений, но не уговорю ли я вас потанцевать со мной?

Как приятно, что он вспомнил о том, что делают с человеком бесконечные танцы. Почти всякий другой просто бы потребовал, чтобы я его развлекла. Кавендиш не такой.

– Даже если бы ноги у меня отвалились совсем, и то я бы вам не отказала.

На щеке у него проступила ямочка.

– Вы в танце парите как фея – ноги вам, похоже, не нужны вовсе.

Кавендиш протянул руку, я вложила пальцы ему в ладонь.

– Нужно было отказаться, – произнесла я тихонько, когда он притянул меня к себе.

– Все тот же досадный жених?

Я рассмеялась.

– Да.

– Этот недоумок даже не знает, чего лишается. А он вообще существует?

– Наверное. – Я пожала плечами, он меня закружил. – Но я постепенно прихожу к мысли, что это было ошибкой.

10 мая 1929 года

– Ну, ты просто не поверишь, Делли. – Фредди потер руки, как делал всегда в сильном волнении.

Я покрутила оливку в бокале с коктейлем и лучезарно улыбнулась гостям, собравшимся, чтобы отпраздновать день рождения Фредди. Они десятками бродили по нашей гостиной, прислонялись к белым деревянным панелям на стенах, сидели на обитых шелком креслах в форме раковин, на диванах. Некоторые восхищались новой картиной в позолоченной раме, которая висела над кирпичным камином: сцена сельских скачек, которую Фредди купил на лондонском аукционе, потому что полюбил это дело.

– Говори, не тяни.

– Телеграмма от Фло Зигфелда.

Господи, неужели новый спектакль? В том, чтобы выступать в Нью-Йорке, была определенная притягательность, да и любому актеру легче дышится, когда впереди новый ангажемент. С другой стороны, мне не больно-то хотелось уезжать из Лондона и от здешних возможностей – в первую очередь на личном фронте.

– И чего он хочет?

– Хочет, чтобы мы выступали с Мэрилин Миллер. Обалденно. Ты готова вернуться в Нью-Йорк?

Я понимала, что он имеет в виду: Уильяма и мою грядущую свадьбу. Когда закончился показ «Забавной мордашки», я подумывала о том, чтобы выйти замуж и, возможно, обзавестись детьми. Однако дату так и не назначила, а при мысли о женихе в голове почему-то всплывало лицо другого мужчины. Я как бы игнорировала сложившуюся ситуацию. Себе говорила: это потому, что я слишком занята спектаклем. Но отчасти дело было в другом: я боялась потерять единственного мужчину, который предложил мне выйти за него замуж. Боялась лишиться мечты о семейной жизни. Да, глупо, но других оправданий не находилось.

– Да, – ответила я без малейших колебаний.

Фредди прищурился.

– А Уильям?

Я пожала плечами и нагнулась, чтобы взять на руки Тилли – на ней по случаю праздника был премилый шелковый ошейник. Я поцеловала славную мордашку в переносицу.

– Что Уильям?

– Он не рассердится? Он же ждет, что произнеся: «Согласна», ты сразу бросишь работу.

Я прикусила губу – мне трудно было выразить в словах те колебания, которые я в последнее время испытывала. Мы помолвлены уже год с лишним, а я все не могу назначить день свадьбы. Когда Уильям спрашивает, отвечаю: «Когда доиграем спектакль», потому что трусость не позволяет ответить: «Этого не будет никогда». Ну вот, доиграли.

Тяжкий труд над новым спектаклем, невзирая на то, что тело требует отдыха, стресс от работы и публичности – все это казалось полной ерундой в сравнении с тем, чтобы полностью принадлежать Уильяму.

– В общем, ты прав. – Я решила отделаться этой фразой и отпустила вырывавшуюся Тилли – она смешалась с толпой гостей.

– Делли, милая моя сестричка, ну поставь уж меня в известность, – завел Фредди. – Ты выходишь за него или нет? Ты уже несколько раз откладывала свадьбу. Если мы решим выступать у Зигфелда, придется отложить снова.

– Как по мне, стоит отложить ее на неопределенный срок, – пробормотала я, колупая красный лак на ногтях – я наконец-то призналась брату в том, в чем себе самой призналась уже довольно давно.

Фредди выпучил глаза. За этим последовал такой долгий выдох, что я подумала: он, наверное, весь последний год задерживал дыхание.

– Ясно. А ты в этом уверена?

Я расправила плечи, взглянула на брата в упор, кивнула. В очередной раз.

– Скажи Зигфелду, что мы согласны.

Фредди издал победный вопль, схватил меня за руку, а потом, к восторгу гостей, закружил в танце. Потом квартира в Мейфэре, которую мы сняли до конца представлений – их перенесли в театр «Зимний сад» после происшествия рядом с «Шафтсбери», – вновь обрела отчетливость очертаний. Жестяная музыка, изливавшаяся из граммофона, мешалась с болтовней актеров, литераторов и аристократов, которые валялись на нашей мебели или стояли кружками, держа в руках коктейли.

– Ну а теперь возвращайся к гостям, а то начнутся расспросы, чему мы так радуемся, – подтолкнула я брата.

Жить в этой квартире мне, в принципе, нравилось больше, чем в отеле, а вот отсутствие обслуживания, как в номерах, было явным неудобством. Впрочем, официанты из «Дорчестера» с явным облегчением вздохнули мне вслед, ведь я однажды расплакалась, потому что у них не было пудинга с тапиокой. Я долго извинялась, а потом попыталась объяснить, что лью слезы вовсе не из-за этого пудинга.

Тогда с нами был Уильям, мы ужинали вместе, и чем больше я на него смотрела и слушала его речи, тем сильнее мне хотелось, чтобы он ушел. А при одной мысли, что я иду по церковному проходу, а он стоит у алтаря, сердце странно екало в груди.

И вот, когда официанты смогли предложить нам лишь шоколадный мусс – оказалось, что это любимое лакомство Уильяма, – я попросила пудинг с тапиокой.

Мне отказали – и ощущалось это так, будто мне отказали в том будущем, которого я желала: не дали любимый десерт – вернее, целую жизнь – которая могла бы принести мне счастье.

– Что с тобой? – спросила Вайолет; ее нежный голосок вывел меня из задумчивости и вернул на день рождения Фредди.

Я подняла глаза, встряхнулась.

– Ничего, просто… замечталась.

Вайолет улыбнулась – такой улыбкой она всегда давала понять, что слушает очень внимательно.

– Мне, если замечтаюсь, достаточно сесть и поглядеть на географическую карту – и все опять встает на свои мечта.

Я рассмеялась.

– А жизненная карта существует?

– Карты существуют самые разные. – Вайолет подмигнула.

– А если я скажу тебе, что хочу уйти со сцены? – Я придвинулась к ней поближе. – Если скажу, что не хочу выходить замуж за Сама Знаешь Кого?

– Ты всегда учила меня воплощать в жизнь свои мечты, и я, как настоящая подруга, скажу тебе то же самое. Кроме прочего… – Вайолет обвела зал взглядом, – я не вижу здесь этого самого мужчины.

– Ты не первая это заметила. – Уильям опять не явился на событие, которое значило для меня очень много.

– А это ведь о чем-то говорит? – спросила Вайолет.

– Мне кажется, да. – Я съела оливку с кончика зубочистки, терпкий сок растекся по языку.

– А чем ты займешься, если уйдешь со сцены? – Вайолет отхлебнула содовой. Я заметила, что в последнее время она почти не пьет коктейлей.

– Да я понятия не имею, когда это случится. Ну, может быть, съезжу в Париж. А может, поваляюсь в одной из немецких клиник во Фрайбурге, я много про них слышала. – Я придвинулась еще ближе. – Там голышом отмокаешь в источнике.

Вайолет хихикнула.

– О-ля-ля. А один мой знакомый лорд будет при этом присутствовать?

Я улыбнулась, отвела глаза, стала разглядывать ее бокал. Я вообще-то ни от кого не скрывала свою заинтересованность. Мы с Кавендишем часто появлялись вместе в клубах. Ну, понятно, в составе большой компании. Но Вайолет я решила признаться в своем сердечном влечении.

– Если только мне очень повезет.

– Одна мудрая женщина сказала мне когда-то, что наше везенье в наших руках. – В глазах Вайолет мелькнула печаль. Я подумала: сожалеет ли она о том своем тайном поступке, в котором она мне в конце концов призналась? Что родила ребенка и оставила его в Шотландии. Что эта жертва позволила ей вернуться на сцену.

– Почему бы тебе не поехать со мной в Нью-Йорк? У нас там намечается невероятный спектакль, будет возможность показать тебя Зигфелду. Я уверена, что пробы у него ты пройдешь на ура; дураком будет, если откажет!

– Ну не знаю…

– Хотя бы подумай об этом.

Уголки ее губ приподнялись в невеселой улыбке.

– Хорошо.

– Адель, дорогая. – Я обернулась на голос Уильяма.

Он заранее прислал свои извинения – его, мол, не отпускали дела, и вот, однако, появился. Возможно, к этому его подтолкнула ревность. Дело в том, что фотографии, на которых я танцую с принцами и лордами, достаточно часть мелькали в желтой прессе. Сегодня, разумеется, извинения прислал и Кавендиш – у него была назначена встреча с его добрым другом принцем Али-Ханом.

– Уильям. – Я подалась вперед, он поцеловал меня в щеку, и от прикосновения его губ к моей коже я не ощутила никакого трепета.

Вайолет кивнула, негромко поздоровалась, а потом ускользнула прочь, мне же очень захотелось последовать за ней, только бы с ним не оставаться. Мы же его здесь не ждали. Когда он был мне нужен, он не появлялся, а когда я не хотела его видеть, тут как тут.

– Я думала, ты не придешь. – Я подвела его к бару, выбрать напиток.

Лицо Уильяма потемнело – хмурился он куда чаще, чем улыбался, и я тут же вспомнила, почему именно предпочитаю тапиоку.

– А ты не рада меня видеть?

Я похлопала его по груди, ободряюще кивнула, но без всякой искренности. Я так больше не могу. Эта мысль принесла мне одновременно и облегчение, и душевную смуту. Я слишком долго притворялась, игнорировала собственные желания. Рука дрогнула, когда я взяла бокал, бросила в него кубик льда. Однако когда джин-тоник был готов, дрожь куда-то исчезла. Я надеялась, что Уильям залпом осушит бокал и уйдет.

– Конечно же рада. Просто ты появился так неожиданно.

Уильям хмыкнул.

– Ну, после той беседы с твоей матушкой я счел необходимым здесь показаться из вежливости. Мы, в конце концов, собираемся пожениться.

Я пригубила свой бокал, чтобы не отвечать. Мама недавно пропесочила Уильяма за то, что он редко появляется и ведет себя совсем не так, как подобает жениху. Зря я его поощряю. Решила же с ним порвать. Вот только самый разгар дня рождения брата – не лучшее время для разрыва.

– И когда именно это произойдет? – Он отчетливо проговаривал каждый слог. – Ты уже дважды переносила дату.

– Спектакль идет с успехом, я пока не могу бросить Фредди, чтобы он все время танцевал с дублершей. Нужно еще немного подождать. – Я прекрасно знала, что это ложь.

– Ты же сама ее подготовила.

– Верно, но так не поступают.

Разумеется, Фредди прекрасно может выступать с моей дублершей Вайолет. Милая моя подруга отличная танцовщица, и есть в ней искра, которая обязательно разгорится, если она займет мое место на сцене.

Я так долго мечтала о том, чтобы зажить своим домом, завести детей. Именно это мне и предлагал Уильям. Но он никогда не обещал мне ни тепла, ни любви, откуда же я взяла, что они тоже часть сделки? С другой стороны, я точно знала, что мне они необходимы.

А от Уильяма их не дождешься.

Уйти со сцены. Жить на одном месте. С мужем, на которого можно опереться, который будет заботиться обо мне так, как еще не заботился никто. С возлюбленным, который будет прижимать меня спиной к стене и зацеловывать до полусмерти под звездами. Кто-то будет за меня работать, а я погружусь в воспитание детей.

При мысли о браке, материнстве раньше на губах у меня появлялась улыбка. Но когда на месте туманного лица из моих грез появлялись черты Уильяма, меня охватывала тревога. Вот и сейчас сердце пустилось вскачь, причем отнюдь не от восторга.

Уильям вынул бокал из моей ладони, отдал и его, и свой официанту, потом взял обе мои руки в свои. Я с тоской посмотрела вслед недопитому мартини, плывущему в сторону кухни. Не успела я его допить.

– Киска, – сказал Уильям. – Пора.

Я наклонила голову набок, стараясь выглядеть любезной, а не ершистой – не так, как себя чувствовала. Я терпеть не могла слова «киска» – как будто у меня ни одной мысли в голове, а голос мой ничего не значит. И где он, мой крепкий хребет?

– Дорогой. – Я высвободила одну руку, чтобы смахнуть со щеки выбившуюся прядь. – Когда мы закончим выступать, я с радостью назначу дату, но до тех пор не могу.

Я надеялась, что до тех пор соберусь с духом сказать то, что сказать необходимо. Или придется мне тайком, без единого слова, пробираться на судно до Нью-Йорка.

– Не можешь? Или не хочешь? – Он выпустил мою руку, выхватил бокал у проходившего официанта и даже не предложил взять другой для меня вместо унесенного.

Я огляделась по сторонам и заметила, что сразу несколько гостей обратили внимание на его взъерошенный вид. Мамочка, сейчас еще сцену закатит.

– Уильям, здесь не место и не время для этого разговора. Давай не будем портить себе вечер, а всякие мелочи обсудим утром за бранчем.

– Мелочи? – Уильям до неприличия громко фыркнул. – Ты считаешь, это мелочи, вроде разговора о погоде? – Голос его делался все слышнее.

Я нервически рассмеялась – мне было тошно от собственных попыток скрыть его поведение от гостей. Впрочем, я к этому уже привыкла. Достаточно походила с ним по Нью-Йорку и Лондону, успела заметить, как он любит забираться на пьедестал и взирать сверху вниз на всяких простолюдинов.

– Адель, я не шучу, – произнес он. – Я твердо решил на тебе жениться и твердо решил, что рано или поздно это произойдет.

Господи… ну какой же он настырный!

Я открыла было рот, чтобы улестить его какой-нибудь нежностью, но тут вдруг заметила, что в зал входит лорд Чарльз Кавендиш, а с ним – принц Али-Хан. Еще один человек, который прислал извинения, а потом все-таки явился, – вот только по этому поводу я как раз не расстроилась.

Этих двоих часто видели вместе в лондонских клубах. Кавендиш улыбнулся мне, потом, заметно нахмурившись, вперил взгляд в Уильяма. И тут я вдруг почувствовала себя куда решительнее, чем секунду назад. При взгляде на Кавендиша желудок мой начинал трепетать, а не сжиматься в нервный комок, как в присутствии Уильяма.

Лорд Чарльз Кавендиш и есть моя тапиока.

Я расправила спину, встретила недовольный взгляд Уильяма. Да, здесь не место, совершенно неправильно разрывать помолвку прямо в моей лондонской квартире, под звуки граммофона, играющего «Люби иль уходи» Рут Эттинг, в окружении друзей, но что мне еще остается?

Уильям, похоже, ощутил произошедшую во мне перемену. Оглянулся, но, на мое счастье, Кавендиш и принц Али уже прошли дальше, так что он никого не увидел. Тем не менее, когда он снова посмотрел мне в лицо, кончики его губ сурово поджались.

– Я тебя не отпущу. – В голосе рокот и собственничество, будто он уже догадался, что будет дальше.

– Это не тебе решать, – ответила я, и никогда еще тон мой так не звенел сталью. – У меня пропало всякое желание выходить за тебя замуж.

Уильям покачал головой.

– Тебе нужно время, чтобы это обдумать. Ты совершаешь серьезную ошибку.

– Возможно, но в данный момент мне кажется, я права.

Уильям цепко ухватил меня за запястье, на полсекунды оскалился – и только потом взял себя в руки. По счастью, к нам подошел Фредди.

– Уильям. – Фредди бросил многозначительный взгляд на его руку, стиснувшую мою, на лице неприкрытая угроза.

Уильям выпустил мою руку.

– Мистер Гонт как раз собирался уходить, – произнесла я, подчеркнуто не называя его по имени.

Глаза Фредди чуть-чуть расширились – он явно начинал догадываться, что к чему.

– Я провожу вас до дверей, сэр. – Он обхватил Уильяма рукой за плечи и подмигнул мне; они удалялись, причем брат вел моего бывшего жениха чуть более решительно, чем следовало бы. – Спасибо, что заглянули к нам, мистер Гонт.

Июль 1929 года

Нет ничего прекраснее лета в Париже.

Как тут встает солнце, заливая Сену бриллиантовым блеском, как оно посверкивает на мягких нежно-розовых лепестках только что распустившихся цветков вишни! Разноцветные сполохи в форме тюльпанов, нарциссов и пионов окрашивают сады в самые разные оттенки, и мне кажется, будто я иду по одному из знаменитых пейзажей, столь гордо висящих в Лувре.

А ночи… их можно назвать сущим волшебством. Горят фонари, парижане ужинают, потягивают вино в уличных кафе – и так за полночь. В Мулен-Руж гремит музыка, звенит смех, плещется радость – темнокожие американские звезды Аделаида Холл и Боджанглс исполняют свои зажигательные номера в программе «Черные дрозды».

Но самым поразительным открытием этой весенней поездки стал для меня Чарли. Лорд Чарльз Кавендиш – и каким же он оказался объедением.

После последнего представления «Забавной мордашки» я по внезапной прихоти пригласила всех, кто сидел за нашим столом, съездить на длинный уик-энд в Париж – перед тем, как я отплыву обратно в Нью-Йорк. Фредди, разумеется, отказался – ему нужно было закончить в Лондоне дела, – но, к большому моему удивлению, настоял, чтобы сама я поехала. Мама согласилась меня сопровождать, а кроме нее Вайолет, Мими, пришедшая с нами попрощаться, еще кое-кто из труппы и несколько аристократов, в их числе принц Али-Хан, а самое главное – лорд Чарльз Кавендиш.

Мы с Чарли весь уик-энд держались в границах благопристойности. Пару раз потанцевали в клубах, поулыбались друг другу, погуляли рука об руку по паркам. Я демонстративно повторила то же самое с принцем Али, чтобы не поползли слухи. Вот только если я и думала о поцелуях, то вовсе не с принцем Али и не с кем-то еще. В этом смысле я думала только про Чарли, и один раз мы едва не поцеловались, когда шли домой из клуба ближе к рассвету.

На улицах все затихло, у горизонта разгоралась заря. Я уронила шляпку, которую несла в руке, ветер понес ее по улице. Мы оба бросились ее ловить, а когда развернулись, спутники наши уже ушли на четверть мили вперед – ничего не заметят. Я посмотрела Чарли в глаза, смех наш постепенно умолк, на его место пришло нечто сокровенное. Он отвел с моего лица длинный, выбившийся из прически завиток, накрутил его на палец.

– Париж для меня никогда не будет прежним, – произнес он, и у меня, кажется, подкосились колени, я зашаталась. Для такой девушки, как я – сильные ноги, на сцене сама грация, – это было крайне неловко.

Чарли скользнул ближе, провел ладонью по моему предплечью, потом рука его упала мне на бедро. Я подняла голову, посмотрела ему в лицо. Он наклонился ко мне, но тут один из наших спутников заметил, что мы отстали, и начал окликать нас по имени.

Момент был испорчен, но чары никуда не делись. С этой минуты между нами как бы повис электрический заряд: постоянно искрило.

Как вот сейчас.

Какая досада, что днем мне садиться в поезд и ехать в Шербур – там меня ждет Фредди, и мы оба отплывем на лайнере «Гомерик» в Нью-Йорк. Флирт с Чарли сойдет на нет прежде, чем мы оба поймем, к чему это могло бы привести. Поцелуй, о котором я так мечтала, у меня тут же и отобрали.

Пробил церковный колокол – время ленча, и мы зашагали от отеля через Тюильри в кафе «Рюнар». На улицах сильно пахло шоколадом – продавцы выхвалялись своими изумительными нарядными коричневыми статуэтками, изготовленными для фестиваля. Шоколадные Эйфелевы башни, шоколадный Нотр-Дам, яйца, искусно расписанные в стиле Фаберже. Было тут даже вишневое дерево из шоколада, с розовыми сахарными цветочками.

Нашу небольшую компанию усадили на воздухе, под навесом, похожим на яичную скорлупу; все мы утомились после бурного уик-энда.

Чарли неотрывно смотрел на меня через стол, и с лица его не сходила легкая грустная улыбка, явно такая же, какая витала и у меня на лице.

– Надеюсь, вам понравился этот краткий отпуск, – сказал он.

– В основном благодаря прекрасной компании. – Я почувствовала, как у меня зарделись щеки, потому что улыбка его стала шире.

– Если бы и мне отплыть с вами. Я давно соскучился по Нью-Йорку, – сказал Чарли.

– Приезжайте к зиме, на премьеру «Улыбок», – вмешалась мама.

Я попыталась не подавиться шампанским – в Париже игристое начинали пить чуть ли не с утра.

– Разумеется, Чарли, это совсем не обязательно.

– А по-моему, отличная мысль. – Он заново наполнил свой фужер, пригубил, посмотрел на меня поверх него. – Я очень люблю зиму в Нью-Йорке. А кроме того, какой же из меня поклонник, если я пропущу ваш спектакль?

– Обязательно поужинаете там с нами. – Мама коротко кивнула в мою сторону, давая понять, что относится к Чарли с одобрением.

– Почту за честь и особое удовольствие. – Чарли подмигнул мне.

Пока мы ели – я по большей части только ковыряла лосося на пару в лимонно-масляном соусе, – я все поглядывала украдкой на красавца, похитившего мое сердце. Обаяние, чувство юмора, безусловная красота, жизнерадостность под стать моей собственной. Рядом с Чарли я могу быть самой собой. Он не раздражается, когда я дурачусь, хочу провести всю ночь за разговорами: мы шли домой из клуба пешком и возвращались после трех часов ночи, к сильному маминому неудовольствию.

Он ни разу не попросил меня оплатить счет и всегда появлялся, если пообещал.

Я уже знала от него самого, что отношения с родителями у него натянутые, поэтому ему приятно смотреть на мои отношения с матерью. Ему мамуля Астер – так он ее называл – казалась сущей прелестью. Когда я заметила, что она никакая не прелесть, когда закалывает мне волосы под шляпку, он только рассмеялся.

У него было пять сестер и старший брат – видимо, поэтому он хорошо понимал мою женскую сущность.

С Чарли мне было легко, как еще не бывало ни с одним мужчиной. Рядом с ним я чувствовала себя… защищенной. Все было в безопасности: я сама, мои чувства, желания, мечты. Ему я могла сказать все, что угодно, – и, пожалуй, порой говорила лишнее.

Я буду сильно по нему скучать, когда сяду в поезд, а потом и на судно. Океан – солидное расстояние, а до зимы, когда он пообещал приехать в Нью-Йорк, еще было ох как далеко.

При этом отказываться от «Улыбок» мне не хотелось. Выступить у Зигфелда – это настоящий венец карьеры. И если потом все пойдет так, как мне бы хотелось, этот спектакль может стать для меня последним, я вернусь в Лондон раньше, чем предполагаю, с шумом покинув сцену. Если мечты осуществятся.

– Это было бы замечательно, – сказала я Чарли совершенно искренне. – Я вам покажу город.

– Обещаю вас не разочаровать.

И не могло быть слов волшебнее этих для девушки, которая только что рассталась с мужчиной, разочаровавшим ее буквально во всем.

В тот миг Париж обрел для меня совершенно новый смысл. Париж стал символом новой любви.