«Рампа»

Лондон ликует – пришла новость, что прославленные брат и сестра, Фред и Адель Астер, скоро станцуют чарльстон в нашем городе. Самое время, ведь все видели чудовищный портрет работы Кокошки, якобы написанный с нашей любимой звезды мюзиклов, и все теперь гадают: неужели она так изменилась? И еще одна новость: нам удалось отыскать Вайолет Вуд и Майю Чопра. Они теперь вместе развлекают почтеннейшую публику в «Кафе де Пари». Мы рады, что мисс Чопра сумела оправиться от тяжелой травмы. Но где пропадала Вайолет, какие тайны скрывает ее почти годичное отсутствие в Лондоне? Почему обе танцовщицы решили проявлять свои таланты именно в этом кафе, остается только гадать. Выступления их – как танцевальные, так и песенные – явно заслуживают того, чтобы представить их более широкой публике. Уже не раз возникали слухи, что мы еще увидим их на пробах для нового «астерического» мюзикла. Не будем терять надежды!

Июль 1928 года

Нью-Йорк

За свою короткую жизнь я уже много что успела совершить, и теперь к свершениям добавилось новое: я выжила при взрыве на судне.

Я стояла в ванной комнате своей палаты, одетая в больничный халат, голая сзади. Женщина, смотревшая на меня из зеркала, напоминала портрет кисти художника Кокошки сильнее, чем два года назад, – а именно тогда это мое косоглазое смазанное подобие впервые увидело свет. Даже голубое бархатное платье с плиссированной юбкой от мадам Дженни на этом уродском портрете больше напоминало мешок. А мой скотчтерьер Уосси вышел вылитым йети.

Я протерла сонные глаза, пытаясь стереть свое нечеткое изображение в зеркале.

– Чертов пожар, – пробормотала я.

Прошло две недели с того солнечного дня, 8 июля, когда вместе с женихом, а также Билли Лидсом и его женой, княжной Ксенией Георгиевной Романовой, я отправилась на водную прогулку. Все произошло очень быстро. Только мы собрались отчалить, как раздался взрыв. Меня объяло пламя. Если бы не сообразительность Билли, в бинтах бы сейчас были не только мои ноги. Хуже того, я бы, наверное, лежала на морском дне. Это он вовремя сбросил меня с борта и оттолкнул «Зюйдвестку» подальше – она взорвалась у нас на глазах прямо перед тем, как я потеряла сознание.

А мой жених… он в очередной раз доказал свою никчемность, так как просто стоял и в ужасе наблюдал за происходившим.

– Адель?

Вернувшись в настоящее, я оторвала взгляд от зеркала и устремила взгляд на входную дверь: она приоткрылась, вошла мама. Она в ужасе смотрела на кровать и мучительно морщила лоб. Я подумала: она, наверное, вспоминает, каково было ухаживать за моим отцом несколько лет назад, перед самой его смертью. У меня сжалось сердце при мысли о том, что сейчас творится у нее в голове.

– Я здесь, – откликнулась я. – Меня пока еще не увезли в морг.

На мамином лице отразилось явственное облегчение, тело обмякло, напряжение ушло. Я все это почувствовала в центре грудной клетки.

Я зашаркала ей навстречу в казенных носках нью-йоркской клиники – они защищали ожоги от соприкосновения с воздухом; мама схватила меня за руку, отвела назад к постели.

– Ты не должна вставать самостоятельно, – укорила она меня, подтыкая мне одеяло, как маленькой.

– Правда? А мне казалось, что ты года в два научила меня пользоваться горшком.

Мама цокнула языком, присела на край кровати.

– Ты знаешь, о чем я.

Я сделала вид, что не слышу.

– Если буду валяться в кровати, то никогда отсюда не выйду.

– Будешь мешать процессу заживления – проторчишь тут очень долго.

– Пф. – Я скрестила руки на груди, снова чувствуя себя самой собой, потому что действие болеутоляющих лекарств заканчивалось, а мне хотелось одного – поскорее сбежать отсюда. Нет у меня времени валяться. Мы и так отложили репетиции следующего спектакля. Чем дольше тянуть, тем больше вероятность, что про нас забудут. А мне хотелось закончить карьеру на громкой ноте.

– Где Фредди?

– Дома. С ним все хорошо. – Мама говорила отрывисто, уклончиво. Потом резко встала, делая вид, что ее очень заинтересовала уродливая лапидарная картина на стене – на ней был изображен какой-то сад.

– Мам. Что творится с Фредди? – Я приподнялась на локтях, скривилась, потому что ноги проскребли по простыне. Внутри всколыхнулся страх за наше будущее, я попыталась не обращать внимания, но все равно в голове стучало набатом: «Смогу ли я теперь танцевать?»

Мама оглянулась на дверь, будто ей проще сбежать, чем разъяснять мне то, что она только что случайно обронила.

– Мам, не скрывай. Для танцовщицы не может быть ничего хуже, чем обжечь ноги при пожаре.

– Ах ты ж, господи. Врачи говорят, все заживет. Нам остается только им верить. – Мама метнулась ко мне поближе – она редко проявляла такие чувства. Снова села на край кровати, нащупала мою руку, погладила большим пальцем по костяшкам.

Мама всегда была такой красивой, такой моложавой – даже сейчас руки у нее оставались гладкими, без всяких признаков старения. Она недавно начала осветлять волосы. Темные завитки, к которым я привыкла с детства, исчезли, вместо них появился светлый боб, в тон ее изысканным нарядам. По виду можно было подумать, что она принадлежит к нью-йоркской элите – людям, ведущим свое происхождение от баронов-разбойников Позолоченного века.

– Фредди и Мэри попали на автомобиле в аварию, – пояснила мама, придав голосу низкую сдержанную тональность – так она часто разговаривала с режиссерами и репортерами.

У меня будто весь воздух выкачали из легких.

– Перевернулись по дороге на вечеринку на Лонг-Айленде, – добавила мама.

Я прижала руку к груди, пытаясь смирить неровный перестук под ребрами.

– Он цел? А шлюшка?

Мама проигнорировала мою оценку новой подружки Фредди. Шлюшка.

– С ними все хорошо. Просто удивительно, что это случилось в тот же день, что и с тобой.

Тут по мне прокатилась волна холодного ужаса. Если это не знак, то что же?

Но знак чего? Что мне пора уходить со сцены?

Мама с Фредди вовсю вели кампанию очернения моего жениха Уильяма, называли его наглым, подлым, бездушным. Именно его они винили в том, что я приняла решение сразу же после свадьбы уйти со сцены – когда бы эта свадьба ни состоялась.

Я пока не приняла окончательного решения.

Хотя мы были помолвлены уже полгода, что-то удерживало меня от того, чтобы определиться с датой. Каждый раз, когда я просила маму открыть ежедневник, пролистать его и найти подходящее число, что-то меня вдруг останавливало. Мышечный спазм, внезапно возникшая необходимость сбегать в магазин, приступ головной боли; оказывалось, что я очень занята, что мне срочно нужно съесть бутерброд.

Я хотела замуж. Честно хотела. Но выйти замуж значило покончить с одной жизнью и начать другую. Я знала свою нынешнюю жизнь, где были я, мама и Фредди. Времена, когда с нами был еще и папа, я почти не помнила. Царствие ему, бедолаге, небесное. С моих восьми лет мы существовали как трио, дышали, спали и ели в танце. Что забавно – я всегда думала, что когда выйду замуж, то перестану танцевать, чтобы сделаться женой и, если повезет, матерью. Что же мешало мне решить окончательно, когда это произойдет?

Все, что приходило мне на ум, – это то, с какой непререкаемостью кивнул Уильям, когда я в первый раз сказала ему, что собираюсь уйти со сцены. Я сама сделала этот выбор. Тем не менее своим взглядом он как бы дал мне почувствовать, что иного пути и быть не может, что он уже все решил за меня. Как будто жена его – кто бы ею ни стал – слишком хороша для того, чтобы работать. Может, в этом и было все дело. Мне казалось, что меня никто ни о чем не спрашивает. Независимость, которая была для меня так важна в новой жизни, отбирали у меня прежде, чем эта жизнь началась.

Уильям вырос в семье, где мужчины из поколения в поколение отвечали за финансы и принятие судьбоносных решений. Именно таким образом они расширили свою шерстопрядильную мануфактуру до таких размеров, что Уильям оказался в состоянии покупать лондонские театры, в которых я выступала.

К тому, что мною руководят, мне было не привыкать – ведь нашими финансами ведал Фредди, а до него мама. Тем не менее было о чем призадуматься. А хочу ли я, чтобы мною руководили?

Что-то в душе откликалось: да, конечно! Ведь так проще жить. А вот что-то другое не спешило делать следующий шаг. Оно отказывалось назначать дату свадьбы с Уильямом, потому что, видимо, мне надоело, чтобы мною командовали.

В тот самый момент, когда я решила, что никто уже не сможет меня очаровать так, как очаровал принц Уэльский – ведь я, представьте, ужинала в Сент-Джеймсском дворце! – в пору наших последних лондонских гастролей с «Леди, будьте добры» за кулисы явился Уильям Гонт-младший и поразил меня в самое сердце. Теперь мне не было больше нужды думать о том, как бы убедить принца жениться на американке. Уильям был обаятельным богатым британцем, и он, говоря метафорически, заставил меня сбросить танцевальные туфли. Но вот прошло два года, мы помолвлены, свадьба не назначена, я в больнице, а он сюда носу не кажет.

Обретя наконец дар речи, я втянула в легкие воздух.

– Я рада, что Фредди не пострадал.

– Да, все с ним будет хорошо. – Мама погладила меня по руке. – С вами обоими. Разумеется, ваши выступления в Лондоне отложили до осени, чтобы ты успела оправиться.

«Забавная мордашка». Третье наше лондонское турне. Во время первых лондонских гастролей я так и рвалась обратно домой, теперь же испытывала совершенно противоположные чувства. Может, именно поэтому я и согласилась выйти замуж за Уильяма – поэтому, а еще потому, что он очень любил рассуждать о том, как я танцую. Потому что он был англичанином, а я искала предлог пустить в Англии корни. Обзавестись там семьей. Знать, что из окна моей квартиры будет открываться вид на меня же – мужчина прижимает меня к фонарному столбу и шепчет в ухо милые пустячки; я часто видела такое во время гастролей.

– Мам… – начала я, глядя на свои забинтованные ноги; сквозь марлю искрами пробивалась боль.

Мама поднялась, привычно распрямила спину и принялась поправлять розовые гвоздики, стоявшие рядом со мной на столике. Она терпеть не могла тяжелые разговоры.

– У меня останутся шрамы, – сказала я. – Ведь останутся?

Мама шумно выдохнула, еще раз переставила вазу, потом переплела пальцы перед грудью, подчеркнуто не глядя на бинты.

– Милочка, а на что тебе чулки?

Я, не выдержав, рассмеялась. Ибо она говорила правду. Чулки прикроют шрамы от ран, так же как смех прикроет шрамы от одиночества и сожалений. Мне почти тридцать два года, и чем я за это время обзавелась, кроме некоторой славы и жениха, которого ненавидит моя родня? Даже самые жаркие объятия не стоят того, чтобы между мной, мамой и Фредди пролегла трещина.

Я дотронулась до щеки – ее до сих пор иногда саднило после того представления «Забавной мордашки» в Нью-Йорке, когда Фредди отвесил мне пощечину. Нужно было мне прямо тогда догадаться о том, что я точно знаю теперь: Уильяму наплевать и на меня, и на мою репутацию – он даже не проследил, чтобы я не явилась на спектакль навеселе.

Фредди пришлось тогда отрабатывать за двоих и поддерживать меня, когда я теряла равновесие. И эта пощечина, чтобы привести меня в чувство… она не только пробудила во мне совесть, но и вовремя отрезвила – я смогла доиграть спектакль. Никогда больше я не посмею так подвести брата. Уильям сказал: это достаточно веский повод уйти со сцены, уйти из звезд. Ибо почему мой брат решает за меня, как мне проводить свой досуг?

На деле же вопрос нужно было ставить так: почему жених насильно ведет меня на коктейль и раз за разом наполняет мой бокал, прекрасно зная, что вечером мне выступать? Или вопрос можно сформулировать и четче: почему мне не хватает силы воли ему отказать?

Любовь оказалась вовсе не такой, какой ее изображали. Ничего общего со сказками. Или с прихотливыми извивами романных сюжетов. Любовь оказалась работой. Партнерством. Только если говорить честно, никакого партнерства у нас с Уильямом не сложилось.

– Мам, можешь забрать эти розовые гвоздики. Или выбросить в мусор. У меня от них голова болит.

На самом деле я просто пыталась избавиться и от этих цветов, и от того, кто мне их подарил, – Уильяма.

Я поворачивалась туда-сюда в ярком солнечном свете, лившемся в окно больничной палаты, – пыталась разглядеть, видно ли шрамы сквозь плотные шелковые чулки; либо глаза мне изменяли, либо и правда незаметно. Вот только ну и саднило же едва зажившую кожу под этими чулками!

– Тук-тук. – Из-за дверей палаты высунулся Фредди. – Ух ты, оделась! Готова дать отсюда деру?

– Еще как.

Уильям предложил меня забрать, но он ведь пока не знает, что я планирую все отменить. Одного дурацкого взрыва хватило, чтобы показать мне, насколько ценная штука жизнь. Фредди теперь тоже собирался расстаться со своей девицей. Пусть потом никто не говорит, что мы неспособны в нужный момент действовать точно и слаженно.

– Лондон зовет. – Фредди расплылся в улыбке, в голосе предвкушение.

– Знаю, почему ты туда рвешься: тебе нужны новый костюм и шляпа, а там лучшие портные и галантерейщики на планете.

– Только никому не говори, что я так забочусь о своем внешнем виде, – всполошился Фредди.

Я закатила глаза, взяла голубую шляпу, приколола на место, чуть сдвинула атласную ленточку. Шляпу мне подарила Мими, купив ее аж в Париже.

– Я ничего про тебя не скажу, если ты не скажешь про меня.

– А что про тебя говорить? – Он тут же поджал губы.

У нас не все и не всегда было гладко, тем не менее существования без брата я себе не представляла. Без связывавших нас уз. В этом и состояла одна из причин моего одиночества – или мне так казалось.

– Доктор сказал, ты уже поправилась и можешь путешествовать; но как ты сама-то себя чувствуешь? – Фредди уставился мне в лицо с озабоченным видом. – Только честно.

– Чувствую, что мне нужно улепетывать отсюда. Мне до смерти надоела эта их пресная протертая еда. И еще надоело, что меня постоянно щупают и осматривают. Я, по-твоему, как, похожа на инвалида?

– По-моему, ты похожа на Делли. – Фредди потрепал меня по подбородку.

Я усмехнулась, потом ущипнула его за щеку – так часто делали продюсеры, когда мы были маленькими.

– Вот и славно, потому что я сегодня чувствую себя Делли – сильнее, чем вчера.

Мама утром видела, как я собираю вещи, и теперь собиралась присоединиться к нам в порту; перед выходом из больницы мне оставалось только забрать свою сумочку.

Блестящий «роллс» Фредди дожидался у тротуара.

– Будешь по нему скучать в разлуке? – Я кивнула на машину.

Фредди рассмеялся.

– Да, забрать бы его на судно и с собой в Европу.

– А почему нет?

– Не искушай, в прошлый раз это обошлось в целое состояние.

Я расположилась на бежевом кожаном сиденье, вдыхая воздух Нью-Йорка: у него свой особый аромат – смесь запахов еды, выхлопных газов, лошадиного навоза, вареного арахиса, дыма подземки, мусора. Каждый из этих запахов сам по себе не слишком заманчив, но в совокупности они сливаются в запах дома. Я помахала больнице рукой, в надежде, что появлюсь здесь снова лишь по одной из двух причин: родить или умереть (второе лучше в преклонном возрасте), а потом вгляделась в здания вдалеке. Нет, Нью-Йорк все-таки неповторим.

Фредди сел за руль, положил обе руки на его верхнюю часть, стал вглядываться в поток машин.

– Все в порядке? – спросила я, встревожившись, что, может быть, после аварии он боится водить.

Он повернулся ко мне с непробиваемо серьезным выражением на лице.

– Ты меня хрен знает как перепугала, Делли.

Рот у меня раскрылся сам собой, но вылетел оттуда лишь громкий выдох: крепкое словечко меня шокировало, Фредди обычно таких не употреблял. Но сквозь ругательство так и выплескивались эмоции. А в обычном случае братец мой держал эмоции под пробочкой, точно в бутылке с колой.

– Хрен знает как. – Фредди снял шляпу, бросил на заднее сиденье, провел руками по волосам. – Когда мы тогда перевернулись, первая моя мысль была не: ах, господи, девочка моя может пострадать, а такая: господи, прошу тебя, не дай мне умереть, как же Делли без меня? А когда я добрался до больницы и все начали говорить, что я был на катере во время взрыва… Я пытался возражать: нет, не был. Вы что несете? Потом вдруг выяснилось, что ты-то на нем как раз была. И тут мне опять показалось, что я умираю.

Я придвинулась ближе, обхватила брата руками. Грудь сжималась, хотелось одного – не отпускать Фредди, пока мы оба не поймем, что все будет хорошо.

– Фредди, я не умру, пока не стану дряхлой старушкой. Не переживай. А потом, если я умру прямо сейчас, некому будет утешать моего Плаксу-Ваксу, да и мама может придушить тебя во сне.

Тут он рассмеялся, быстро сжал рукой мое предплечье, а потом снова схватился за руль.

– Вот и славно. Обещаю, что и я не умру и тебя не брошу.

– Хорошо. Не говоря уж о прочем, если ты умрешь, астерики зачахнут от горя.

Слово «астерия» придумала желтая пресса – как сочетание нашей фамилии и истерии.

Фредди рассмеялся, я быстренько чмокнула его в щеку и уселась на место.

– «Астерики» – мне нравится. Нужно напечатать на открытке.

– Толковая пропаганда. Ну а нам только остается надеяться, что нынешние лондонские гастроли пройдут не хуже предыдущих.

– В этом я и не сомневаюсь, сестренка. – Тут какой-то таксист слишком к нам приблизился, Фредди загудел.

– Мама ждет в порту? – Тут я почувствовала укол грусти. Видел бы папа, чего мы добились. – А Тилли и Уосси с ней?

Я и так уже намучалась в больнице без любимых таксы и скотчтерьера. Сама я была уверена, что если бы они, теплые и мягкие, лежали, свернувшись клубочком, у меня на локте и у бедра, я поправилась бы быстрее.

– Да, псинок везут, а мама едет с носильщиками, которые забрали наши сундуки и чемоданы. Я пытался уговорить ее приехать в больницу, но ты же знаешь, как дотошно она всегда все организует.

– Знаю. – Я фыркнула. Достала с заднего сиденья шляпу Фредди, шутливо напялила ему на голову, похлопала по макушке. – Ну, тогда вперед. Галантерейщики ждать не будут.

Дальше мы ехали в почтительном молчании. Я старалась запомнить облик города, восхищалась статуей Свободы – вот она показалась за Гудзоном, – гадала, скоро ли увижу ее снова, и увижу ли вообще.

Я шагнула из машины на причал, и взгляд тут же упал на черно-белые трубы судна. Меня внезапно охватило то же неуемное волнение, что и по ходу первого путешествия в Лондон. Вот только наивности у меня с тех пор поубавилось. Я нервничала не потому, что меня ждет что-то новое, а потому, что собиралась порвать с будущим, на которое вроде как уже согласилась. Впрочем, согласилась тогда, когда думала, что именно о нем и мечтаю.

Уильям будет в Лондоне. Он, скорее всего, приедет встречать нас в порту, возможно, будет настаивать, чтобы я поселилась в его лондонской квартире, а не в «Савое» с братом и мамой. Мне придется ему отказать. Придется сказать, что дело даже не в приличиях, а в том, что я не вижу для нас общего будущего. Что семья, о которой мы столько говорили, – сыновья, которые будут скакать верхом по вересковой пустоши, а осенью ходить с ним на охоту, дочери, которые будут брать уроки танцев и фортепьяно, – все эти мечты, о которых мы разговаривали тихим шепотом, обращаются в дым, исчезают, как исчезают после пробуждения сны.

Я страшно боялась этого разговора.

Уильям не встретил нас в порту. И в отеле тоже. Никто этому особо не удивился, а я в особенности.

В ту первую лондонскую ночь мне не спалось; я вылезла из постели и решила задернуть занавески, отгородиться от назойливого света, вливавшегося в окно. И вдруг я застыла – идиллическая сцена на улице заставила меня податься вперед, чтобы лучше видеть, я оперлась локтями о подоконник. Внизу, прислонившись к фонарному столбу, стояла женщина. Ее возлюбленный придвинулся совсем близко, завораживая ее какими-то неведомыми словами. Она засмеялась, и мне страшно захотелось узнать, что именно он сказал. Тоска, которую я тщательно держала под замком, и ключ от него стучал по груди, требовала, чтобы я стала половинкой этой романтической пары. Много у меня было в жизни свиданий. Был, господи твоя воля, даже жених. Но никогда со мной не случалось ничего подобного тому, что сейчас происходило под полуночным лондонским небом рядом с отелем «Савой».

А мне этого очень хотелось. Хотелось не меньше, чем успеха нашего спектакля в Лондоне.

Вот только был один факт, непререкаемый в своей истинности: и то и другое вместе невозможно.

Со вздохом тяжелым, точно камни в основании нашего отеля, я легла обратно в постель, закрыла глаза руками.

– Перестань дурочкой прикидываться, – пробормотала я.

Как я могу даже думать о том, чтобы испортить свою прекрасную жизнь ради чего-то почти несбыточного?