– В чем дело? – спросил отец, увидев мои слезы.
Когда я ничего ему не ответил, он предложил вместе приготовить ужин для матери и сестер. Мы с отцом необыкновенно сблизились за эти годы, и он уже понимал, что иногда я просто должен справляться с трудностями самостоятельно.
Но когда я начал готовить с ним еду, уже зная, что это последние часы вместе перед новым долгим расставанием, сердце мое не выдержало. Я решил, что не оставлю его во время ареста в одиночестве.
После ужина я позвонил Луэю.
– Хорошо, – сказал я ему. – Я вернусь в тюрьму.
Наступил вечер 25 сентября 2005 года. Я отправился пешком в свое любимое место на холмах близ Рамаллы, куда часто ходил, чтобы помолиться и почитать Библию. Теперь я стал молиться еще усерднее, я больше плакал и просил Господа о милости ко мне и моей семье. Вернувшись домой, я сел и принялся ждать. Отец, пребывавший в блаженном неведении о том, что скоро произойдет, уже лег спать. Немного за полночь к нашему дому подобралась группа захвата.
Нас отвезли в тюрьму «Офер», где загнали в большой зал вместе с сотнями других людей, задержанных во время общегородской зачистки. В этот раз также были арестованы мои братья Увейс и Мухаммед.
Луэй сообщил по секрету, что они проходили подозреваемыми в деле об убийстве. Кто-то из их одноклассников похитил, пытал и убил израильского поселенца. Днем ранее убийца звонил Увейсу, и Шин-Бет перехватила звонок. Мухаммеда освободили через несколько дней. Увейсу пришлось отсидеть четыре месяца в тюрьме, прежде чем его признали непричастным к преступлению.
Мы просидели в том зале на коленях со скованными за спиной руками целых десять часов. Я молча поблагодарил Бога, когда отцу подали стул, и я увидел, что к нему относятся с уважением.
Меня приговорили к трем месяцам административного ареста. Друзья-христиане передали мне Библию, и я отбыл весь срок, изучая Священное Писание и соблюдая все тюремные правила. Освободили меня на Рождество 2005 года. Моего отца – нет. Сейчас, когда я пишу эти строки, он все еще сидит в тюрьме.
Приближались выборы в парламент, и каждый лидер ХАМАСа мечтал туда попасть. Эти люди по-прежнему вызывали во мне отвращение. Они все разгуливали на свободе, в то время как единственный человек, действительно способный руководить своим народом, томился за колючей проволокой. После тех событий, которые привели к нашему аресту, отец ни в каких выборах участвовать не хотел. Он связался со мной и попросил сообщить о его решении Мухаммеду Дарагме, политологу Ассошиэйтед Пресс и нашему хорошему другу.
Пару часов спустя, когда в новостях появился репортаж, мне стали звонить. Лидеры ХАМАСа пытались связаться с моим отцом в тюрьме, но он отказывался с ними общаться.
– Что происходит? – спрашивали они меня. – Это катастрофа! Если твой отец не будет баллотироваться, мы проиграем. Люди подумают, что он не благословил выборы!
– Если он не хочет участвовать, – говорил я, – вы обязаны отнестись с уважением к его решению.
Затем мне позвонил Исмаил Хания, возглавлявший партию ХАМАС, – позже он станет новым премьер-министром Палестинской администрации:
– Мусаб, как официальный лидер движения, я прошу тебя назначить пресс-конференцию и объявить, что твой отец до сих пор входит в списки ХАМАСа. Скажи журналистам, что репортаж Ассошиэйтед Пресс стал недоразумением.
Вдобавок ко всему прочему теперь они хотели, чтобы я ради них лгал. Они забыли, что ислам запрещает ложь? Или решили, что это нормально и политика не имеет отношения к религии?
– Я не могу так поступить, – ответил я Исмаилу. – Я уважаю вас, но еще больше уважаю отца и хочу оставаться честным.
На этом разговор закончился.
Через полчаса мне уже угрожали.
– Немедленно созывай пресс-конференцию, – сказал звонивший, – или мы тебя убьем.
– Приходи и убивай. Я жду.
Я повесил трубку и немедленно позвонил Луэю. Через несколько часов угрожавшего мне парня арестовали.
Меня действительно не волновали угрозы. Но когда об этом узнал отец, он лично позвонил Дарагме и сказал, что будет участвовать в выборах. Затем он велел мне успокоиться и ждать его освобождения. Он уверил меня, что разберется с ХАМАСом сам.
Само собой, отец не мог вести предвыборную кампанию из тюрьмы. Но этого и не требовалось. ХАМАС повсюду развесил плакаты с его фотографией, молчаливо призывающие всех голосовать за организацию. Так что в день выборов шейх Хасан Юсеф уверенно прошел в парламент, протащив туда множество прилипал, приставших к нему, как репей – к гриве льва.
Я продал долю в компании Electric Computer Systems своему партнеру – у меня появилось ощущение, что в моей жизни скоро многое поменяется.
Кто я вообще такой? На какое будущее могу рассчитывать, если жизнь продолжится так, как идет сейчас?
Мне было двадцать семь лет, а я даже не мог ходить на свидания. Девушку-христианку отпугнула бы моя репутация сына высокопоставленного лидера ХАМАСа. Девушка-мусульманка не стала бы связываться с арабом-христианином. А какая девушка-еврейка захотела бы встречаться с сыном Хасана Юсефа? И даже если бы кто-то согласился общаться со мной, о чем бы мы стали говорить? Что я мог рассказать о своей жизни? И что это за жизнь такая? Ради чего я жертвовал всем? Ради Палестины? Ради Израиля? Ради мира?
Что я сделал такого, чтобы считаться супершпионом Шин-Бет? Стало ли от этого лучше моему народу? Прекратилось ли кровопролитие? Вернулся ли отец домой к семье? Стало ли в Израиле безопаснее? Показал ли я своим братьям и сестрам более благородный путь? Мне все больше казалось, что я пожертвовал почти треть своей жизни впустую, «гоняясь за ветром»[41], как описывает это царь Соломон в Экклезиасте 4:16.
Я даже не мог поделиться тем, что узнал, скрываясь под разными шляпами… и мешками. Да и кто бы мне поверил?
Я позвонил Луэю в офис.
– Я больше не могу работать на вас.
– Почему? Что случилось?
– Ничего. Я люблю вас всех. И люблю шпионскую работу. Наверное, я к ней даже пристрастился. Но мы ничего не достигаем. Мы ведем бесконечную войну, которую нельзя выиграть арестами, допросами и убийствами. Наши враги – идеи, а идеям наплевать на вторжения и комендантские часы. Нельзя разрушить идею танком «Меркава». Не вы наша проблема, и мы – не ваша. Мы все как крысы, запертые в лабиринте. Я больше не могу этим заниматься. Мое время истекло.
Я понимал, что нанесу этим тяжелый удар по Шин-Бет. Ведь мы находились в самом разгаре войны.
– Ладно, – ответил Луэй, – я проинформирую руководство и послушаю, что они ответят.
Когда мы встретились вновь, он сказал:
– Вот что предлагает начальство. В Израиле есть крупная коммуникационная компания. Мы дадим тебе столько денег, сколько будет нужно, чтобы открыть точно такую же на палестинских территориях. Это отличное предложение, оно обеспечит тебе безопасность на всю оставшуюся жизнь.
– Ты не понимаешь. Дело не в деньгах. Дело в том, что я двигаюсь в никуда.
– Ты нужен людям здесь, Мусаб.
– Я найду способ помогать им, но точно не таким образом. Если даже спецслужба не видит, к чему это приводит.
– И чего же ты хочешь?
– Я хочу уехать из страны.
Он передал наш разговор руководству. Мы стали ходить по кругу: начальство желало, чтобы я остался, я же настаивал на том, что мне надо уехать.
– Ладно, – сдались они наконец. – Мы отпустим тебя в Европу на несколько месяцев, возможно, на год, если пообещаешь вернуться.
– Я не хочу в Европу. Я хочу поехать в Соединенные Штаты. У меня там друзья. Может, вернусь через год, может, через два или пять. Я пока не решил. Прямо сейчас могу сказать только, что мне нужен перерыв.
– В США будет непросто. Здесь у тебя есть деньги, положение в обществе и защита. Ты приобрел солидную репутацию, выстроил хороший бизнес и живешь с неплохим уровнем комфорта. А на что будет похожа твоя жизнь в Соединенных Штатах? Там ты станешь никем и не будешь иметь никакого влияния.
Я сказал, что мне плевать, даже если придется мыть посуду. Но когда я продолжил настаивать, они уперлись наглухо.
– Нет, – получил я ответ, – никакой Америки! Только Европа и только ненадолго. Съезди, развейся. Мы продолжим платить тебе зарплату. Просто отдохни, насладись жизнью. Сделай перерыв. А потом возвращайся.
– Ладно, – сказал я наконец, – я поеду домой. И ничего для вас делать больше не буду. Я даже выходить из дома не стану, потому что не хочу случайно наткнуться на террориста-смертника и сообщить вам об этом. Не утруждайте себя звонками. На вас я больше не работаю.
Я переехал в родительский дом и выключил мобильник. У меня отросла длинная густая борода. Мать очень переживала за меня и часто заходила в комнату, проверяя и спрашивая, все ли со мной в порядке. День за днем я читал Библию, слушал музыку, смотрел телевизор, думал о прошедших десяти годах и боролся с депрессией.
Так прошло месяца три, пока однажды мать не зашла ко мне и не сообщила, что кто-то спрашивает меня по телефону. Я ответил, что не хочу ни с кем разговаривать. Но она сказала, что звонивший говорит, что это срочно, что он старый друг и знает моего отца.
Я спустился и поднял трубку. Это был кто-то из Шин-Бет.
– Мы хотим с вами увидеться, – раздался знакомый голос одного из сотрудников службы безопасности. – Это очень важно. Есть хорошие новости.
Я согласился на встречу. Мой отказ работать загнал их в патовую ситуацию. Зато они убедились, что я точно решил уйти.
– Ладно, мы отпустим тебя в США, но только на несколько месяцев, и ты должен пообещать вернуться.
– Я не знаю, зачем вы продолжаете настаивать на том, что, как сами понимаете, не случится, – ответил я спокойно, но твердо.
В конце концов они сказали:
– Хорошо, мы отпустим тебя с двумя условиями. Во-первых, ты должен нанять адвоката и обратиться к нам через суд с ходатайством о разрешении покинуть страну по медицинским причинам. Иначе ничего не выйдет. Во-вторых, ты вернешься.
Шин-Бет никогда не разрешала членам ХАМАСа пересекать границы, если они не нуждались в медицинской помощи, которая была недоступна на палестинских территориях. На самом деле у меня действительно была проблема с челюстью, не позволявшая мне смыкать зубы, и на Западном берегу необходимую мне операцию сделать было негде. Правда, меня это никогда особо не волновало, но я решил, что раз уж нужен повод, то этот ничем не хуже прочих. Поэтому я нанял адвоката, чтобы он отправил медицинское заключение в суд с просьбой разрешить мне поездку в Соединенные Штаты для проведения операции.
Истинной целью было обеспечить четкий бумажный след в судах и показать, что в попытке покинуть Израиль я честно боролся с враждебной мне бюрократией. Если Шин-Бет отпустит меня без борьбы, то это будет означать, что они мне покровительствуют, и люди начнут задаваться вопросом, не отдаю ли я чего-нибудь взамен? Короче говоря, должно было создаться впечатление, будто израильтяне без конца вредят мне и борются со мной на каждом шагу.
Удивительно, но главным препятствием оказался нанятый мною же адвокат. Очевидно, заранее решив, что мне ничего не светит, он потребовал деньги вперед – которые я, не торгуясь, заплатил, – а потом сидел сложа руки и ничего не делал. А в Шин-Бет не могли оформить документы, поскольку ничего не получали от адвоката. Неделя за неделей я звонил адвокату и спрашивал, как продвигается мое дело. Единственное, что от него требовалось, это правильно оформить документы, но он продолжал тянуть резину и лгать. «Возникла проблема, – говорил он, – появились внезапные осложнения». Раз за разом он просил еще денег, и раз за разом я их ему давал.
Вся эта канитель растянулась месяцев на шесть. Наконец в первый день наступившего 2007 года раздался звонок.
– Вам дали разрешение на выезд, – сообщил адвокат таким важным тоном, будто он только что решил проблему мирового голода.
– А ты не мог бы еще раз встретиться с одним из лидеров ХАМАСа в лагере беженцев Джалазун? – спросил Луэй. – Кроме тебя больше…
– Я уезжаю из страны через пять часов.
– Ну, хорошо, – сдался он. – Береги себя и не пропадай. Позвони, как перейдешь границу, мы хотим убедиться, что все в порядке.
Я позвонил знакомым в Калифорнию и предупредил, что еду. Конечно, они знать не знали, что я сын одного из высших руководителей ХАМАСа и по совместительству шпион Шин-Бет. Тем не менее известие о моем приезде чрезвычайно их взволновало. Я закинул кое-какую одежду в маленький чемодан и спустился, чтобы рассказать о своих планах матери, которая уже лежала в постели.
Я опустился на колени рядом с ней и сказал, что через несколько часов уеду, пересеку границу с Иорданией и улечу в США. Тогда я даже себе еще не мог объяснить, зачем это делаю.
Она ничего не ответила. За нее все сказали глаза: «Твой отец в тюрьме. Ты заменил его своим братьям и сестрам. Что ты станешь делать в Америке?» Я понимал, что она не хотела, чтобы я уезжал, но в то же время желала мне счастья.
Она надеялась, что я смогу устроить там жизнь после всех опасностей, которым подвергся дома. При этом она даже понятия не имела, что мне в действительности довелось пережить.
– Разреши мне поцеловать тебя на прощание, – сказала она. – Разбуди утром перед тем, как уйдешь.
Она благословила меня, а я ответил, что уйду очень рано и ей нет нужды меня провожать. Но мать есть мать. Утром она ждала меня в гостиной вместе с моими братьями и сестрами и другом Джамалем.
Собирая вещи перед вылетом, я хотел упаковать Библию – ту самую, в которой делал заметки и которую изучал годами, даже сидя в тюрьме, – но в последний момент почувствовал, что должен отдать ее Джамалю.
– У меня нет ничего дороже, что я мог бы подарить тебе перед отъездом, – сказал я. – Вот Библия. Прочти ее и следуй ее советам.
Я не сомневался, что он выполнит мое пожелание и, наверное, будет читать всякий раз, когда станет вспоминать обо мне. Я убедился, что у меня достаточно наличных на первое время, вышел из дома и направился к мосту Алленби, соединяющему Израиль с Иорданией.
Израильский КПП я прошел без проблем. Я заплатил налог на выезд в размере тридцати пяти долларов и зашел в огромный иммиграционный терминал с металлоискателями, рентгеновскими аппаратами и печально известной «Комнатой 13», в которой допрашивали подозреваемых. Но все эти устройства, наряду с досмотром с раздеванием, предназначались в основном для тех, кто въезжал в Израиль со стороны Иордании, а не наоборот.
Терминал был похож на улей, кишащий людьми в шортах и поясных сумках, в кипах и куфиях, в бейсболках и парандже. Некоторые несли рюкзаки, другие толкали тележки, заставленные багажом. Наконец я сел в один из больших автобусов «Джетт» – единственный вид транспорта, разрешенный к перевозке людей по бетонно-стальному мосту.
«Окей, – подумал я, – скоро все это закончится».
Но меня до сих пор мучила небольшая паранойя. Обычно Шин-Бет не позволяла таким, как я, покидать страну. Это было абсолютно неслыханно. Даже Луэя поразило, что мне дали разрешение.
Добравшись до иорданского берега, я предъявил паспорт. Я волновался – ведь, несмотря на то, что моя американская виза действовала еще три года, срок действия паспорта истекал менее чем через тридцать дней.
«Ну пожалуйста, – молился я, – просто впустите меня в Иорданию на один день. Мне больше ничего не нужно».
Однако все мои волнения оказались беспочвенны. На границе вообще не возникло никаких проблем. Я поймал такси до Аммана и купил билет на самолет «Эйр Франс». Подождав в отеле несколько часов, отправился в Международный аэропорт имени Королевы Алии, где спокойно сел на рейс до Калифорнии через Париж.
Уже в самолете я думал о том, сколько всего оставил позади – как хорошего, так и плохого. Я думал о семье и друзьях, о бесконечном кровопролитии, о потерях и бессмысленности такого существования.
Я не сразу привык к мысли, что теперь действительно свободен – свободен быть собой, свободен от подпольных встреч и израильских тюрем, свободен от постоянного оглядывания через плечо.
Это было странно. Это было замечательно.
Однажды, когда я прогуливался по пешеходной дорожке в Калифорнии, мне показалось, что я узнал человека, шедшего мне навстречу. Человек был похож на Махера Удэ, организатора огромного числа взрывов смертников; того самого парня, которого я видел в 2000 году, когда его навещали вооруженные головорезы Арафата. Позже я разоблачил их как ключевое ядро призрачных «Бригад мучеников Аль-Аксы».
Сначала я засомневался, действительно ли это Удэ. Вне привычной обстановки люди часто выглядят иначе. Я надеялся, что ошибся. ХАМАС никогда не осмеливался проникать в США для проведения террористических операций. Окажись он здесь, для Соединенных Штатов это стало бы очень плохим звоночком. И для меня, между прочим, тоже.
Наши глаза встретились и задержались на долю секунды. Я почти поверил, что заметил в его глазах искру узнавания, прежде чем он отвел взгляд и продолжил свой путь.