У меня не осталось сил.
Я невероятно устал играть столько опасных ролей одновременно, устал от необходимости подстраивать характер и внешность под каждую группу людей, с которой я вступал в контакт. Когда я находился в обществе отца и других лидеров ХАМАСа, мне приходилось играть роль преданного хамасовца. Для Шин-Бет я становился произраильским коллаборантом. Дома я часто выступал в роли защитника братьев и сестер, заменяя им отца, а когда приходил на работу, мне приходилось превращаться в обычного трудягу. Я учился на последнем курсе университета, и уже пора было готовиться к экзаменам. Но мне никак не удавалось сосредоточиться.
Заканчивался сентябрь 2002 года, и я решил, что пришло время для второго акта пьесы, начавшейся с фальшивой попытки Шин-Бет меня арестовать.
– Я так больше не могу, – сказал я Луэю. – Что с меня потребуется? Провести несколько месяцев в тюрьме? Я пройду через процедуру допросов. Потом вы меня освободите, и я окончу университет. После чего смогу наконец вернуться к работе в АМР и стану жить нормальной жизнью.
– А как же твой отец?
– Я не брошу его на произвол судьбы. Вам придется арестовать и его тоже.
– Что ж, если ты действительно этого хочешь… Наше правительство, конечно, обрадуется, что мы наконец поймали Хасана Юсефа.
Я подсказал матери, где скрывается отец, и позволил ей его навестить. Через пять минут после того, как она пришла на конспиративную квартиру, район оцепил спецназ. Солдаты стали бегать по кварталу, криками загоняя гражданских в дома.
Один из этих «гражданских», куривший у своего дома наргиле (турецкий кальян), был не кто иной, как специалист по изготовлению бомб Абдалла Баргути, который и знать не знал, что жил через дорогу от Хасана Юсефа. И бедный солдат Армии обороны Израиля, велевший зайти ему внутрь, понятия не имел, что минуту назад наорал на самого разыскиваемого Израилем убийцу.
Все пребывали в неведении. Мой отец не знал, что родной сын сдал его властям, чтобы защитить от покушения. В ЦАХАЛе понятия не имели, что все это время Шин-Бет знала о местонахождении Хасана Юсефа и что некоторые из израильских солдат даже пообедали и с удовольствием вздремнули в доме, в подвале которого скрывался мой отец.
Как обычно, отец сдался мирно. И он, и другие лидеры ХАМАСа решили, что Шин-Бет просто-напросто проследила за моей матерью, пока она шла к его убежищу. Разумеется, маму это расстроило, но она испытала и облегчение, что ее муж оказался там, где ему не грозит опасность, и что он больше не числился в израильских списках на уничтожение.
– С тобой увидимся вечером, – сказал мне Луэй после того, как пыль немного улеглась.
Солнце уже клонилось к горизонту, когда я сидел в своем доме и поглядывал в окно, наблюдая, как около двадцати бойцов спецназа быстро приближаются и занимают исходные позиции. Я знал, что уже скоро мне придется как можно ниже опустить голову и приготовиться к грубому обращению с их стороны. Несколько минут спустя к дому подъехали джипы. Затем появился танк. Солдаты Армии обороны Израиля оцепили территорию со всех сторон. Кто-то прыгнул на мой балкон. Еще кто-то постучал в дверь.
– Кто там? – крикнул я, притворившись, будто ничего не понимаю.
– Это ЦАХАЛ! Открывайте дверь!
Я открыл. Меня тут же повалили на пол и быстро обыскали на наличие оружия.
– Кто еще в доме?
– Никого.
Я не знаю, зачем они спрашивали, поскольку все равно начали вышибать дверь за дверью и обыскивать весь дом. Как только меня выволокли на улицу, я оказался лицом к лицу со своим другом.
– Где ты скрывался? – спросил Луэй чрезвычайно резко, будто я действительно был тем, за кого меня все принимали. – Мы везде тебя ищем. Тебе что, жить надоело? Зачем ты сбежал из дома родителей в прошлом году? Ты совсем ненормальный?
Рядом стояла и слушала группа разъяренных военных.
– Мы взяли твоего отца, – продолжил Луэй, – и наконец-то поймали тебя! Посмотрим, как ты запоешь на допросе!
После того как два солдата затолкали меня в джип, Луэй снова подошел. Наклонившись так, чтобы никто не смог подслушать, он спросил:
– Как дела, дружище? Все в порядке? Наручники не слишком давят?
– Все нормально, – ответил я. – Просто забери меня как можно скорее и не дай солдатам избить в пути.
– Не волнуйся. С тобой поедет один из моих парней.
Меня привезли на военную базу «Офер», где мы пару часов просидели в том же кабинете, где обычно встречались для «допросов», попивая кофе и обсуждая ситуацию.
– Мы определим тебя в «Маскобийю», – сказал Луэй, – совсем ненадолго. Сделаем вид, будто подвергли тебя жесткому допросу. Твой отец тоже там, и ты сможешь с ним встретиться. Его не допрашивают и не пытают. Потом ты проведешь в тюрьме несколько месяцев, после чего мы попросим продлить твое наказание еще месяца на три, поскольку любому человеку с твоим статусом положено отсидеть в тюрьме приличный срок.
Когда я встретился со следователями – даже с теми, кто пытал меня во время моего предыдущего пребывания здесь, – то с удивлением обнаружил, что не испытываю к ним абсолютно никакого ожесточения. Я могу объяснить это лишь с помощью прочитанного мною стиха: в «Послании к евреям», 4:12, говорится, что «Слово Божие живо, и действенно, и острее всякого меча обоюдоострого: оно проникает до разделения души и духа, суставов и мозгов и судит помышления и намерения сердечные». Я многократно читал эти строки и размышлял над ними, равно как над советом Христа прощать врагов наших и любить тех, кто плохо с нами обращается. Каким-то образом, несмотря на то, что я до сих пор не мог принять Иисуса Христа как Бога, его слова, казалось, были живы, действенны и что-то меняли во мне. Не знаю, как еще я смог бы разглядеть в людях людей, а не евреев или арабов, заключенных или палачей. Даже застарелая ненависть, которая заставляла меня когда-то покупать оружие и замышлять убийства израильтян, теперь была вытеснена любовью, которую я не понимал.
На несколько недель меня посадили в камеру-одиночку. И раз или два в сутки мои друзья из Шин-Бет, если не были заняты допросами других заключенных, обязательно заходили проведать меня и поболтать о том о сем. Я хорошо питался и оставался самым тщательно охраняемым тюремным секретом. В этот раз не было ни вонючих мешков, ни сумасшедших горбунов, ни песен Леонарда Коэна (а ведь потом он даже станет моим любимым исполнителем – странно, да?). На Западном берегу стали ходить слухи, что я настолько крут, что не даю израильтянам никакой информации даже под пытками.
За несколько дней до перевода в другую тюрьму меня переселили в камеру отца. Видели бы вы, какое облегчение отразилось на его лице, когда он протянул руки для объятий. Мы крепко обнялись, затем он отстранился и улыбнулся.
– Я решил последовать за тобой, – сказал я, смеясь. – Не могу без тебя жить.
С нами в камере сидели еще двое, мы шутили и хорошо проводили время. Честно говоря, я был очень рад видеть отца в безопасности за решеткой. Теперь не будет допущено никаких ошибок. И с неба ракета в него не прилетит.
Иногда он читал нам Коран. В такие моменты мне нравилось просто смотреть на него и слушать его красивый голос. Я думал о том, каким заботливым он был, когда мы росли. Он никогда не заставлял нас вставать к ранней утренней молитве, однако мы делали это по собственной воле, поскольку хотели, чтобы он нами гордился. Он вручил свою жизнь Аллаху в самом раннем возрасте и одним своим примером передал эту набожность нам.
Теперь я думал: «Дорогой мой отец, я так рад сидеть с тобою здесь! Я знаю, тюрьма – это последнее место, где бы ты хотел сейчас находиться, но, если бы ты остался на свободе, твои разорванные останки, возможно, уже лежали бы где-нибудь упакованными в маленький полихлорвиниловый пакет».
Иногда он поднимал глаза и видел, с какой любовью и признательностью я смотрю на него. Он не понимал, почему я улыбаюсь, а я не мог ему ничего объяснить.
Когда за мной пришли охранники, мы с отцом снова крепко обнялись. Он казался таким хрупким в моих объятиях, и все же я знал, какой он сильный духом. За последние несколько дней мы так сблизились, что теперь мое сердце разрывалось на части. Мне было трудно расставаться даже с офицерами Шин-Бет. За все эти годы у нас сложились невероятно теплые отношения. Я смотрел в их лица и надеялся, что они догадываются, как я ими восхищаюсь. Они же бросали на меня извиняющиеся взгляды, понимая, что следующая остановка в моем путешествии уже не будет такой легкой.
Солдаты, надевавшие на меня наручники перед посадкой в автомобиль, глядели на меня совершенно по-иному. Для них я был террористом, который сбежал из-под носа ЦАХАЛа, выставив их полными дураками, и долгое время скрывался от ареста. На этот раз меня отвезли в тюрьму «Офер», занимавшую часть территории военной базы, на которой я регулярно встречался с Шин-Бет.
Борода уже успела отрасти и сделалась длинной и густой, как у всех остальных. Началась повседневная рутина. Когда наступало время молитвы, я кланялся вместе с остальными заключенными, вставал на колени и молился, но уже не Аллаху. Теперь я молился Создателю. Я подходил все ближе к тому, чтобы стать христианином. Однажды в библиотеке я даже нашел Библию на арабском языке, глубоко закопанную в секции мировых религий. И это была вся Библия, а не только Новый Завет! И судя по ее виду, никто к ней ни разу не прикасался. Держу пари, никто даже не знал, что она там есть. Вот это дар от Бога! Я стал перечитывать ее снова и снова.
Время от времени кто-нибудь подходил и осторожно пытался выяснить, чем я занят. Я объяснял, что изучаю историю и, поскольку Библия – очень древняя книга, в ней содержится множество самых ранних из доступных сведений. Великолепны и духовные ценности, которые в ней содержатся, говорил я, а значит, каждый мусульманин должен ее прочесть. Против такого люди обычно не возражали. Единственный раз мне поставили это в упрек во время Рамадана, когда окружающим показалось, что я с бо́льшим интересом изучаю Библию, чем Коран.
Группа по изучению Библии, которую я посещал в Западном Иерусалиме, была открыта для всех – для христиан, мусульман, евреев, атеистов, для кого угодно. Благодаря группе у меня появилась возможность пообщаться с евреями, которые приходили с той же целью, что и я: изучать христианство и узнавать об Иисусе. Для меня, палестинского мусульманина, познание Христа совместно с израильскими евреями оказалось совершенно уникальным опытом.
Там я довольно близко познакомился с евреем по имени Амнон. Он был женат, и у него было двое прекрасных детей. Будучи очень умным, он умел говорить на нескольких языках. Его жена-христианка долгое время уговаривала его креститься. Наконец Амнон решился, и однажды вечером группа собралась, чтобы засвидетельствовать его крещение в пасторской купели. К тому времени, когда подошел я, Амнон закончил читать соответствующие стихи из Библии и буквально разрыдался.
Он знал, что, позволив опустить себя в воду, он не только заявил о верности Иисусу Христу через отождествление с его смертью и воскрешением, но и порвал со своей национальной культурой. Он отвернулся от веры отца, профессора Еврейского университета. Он отказался от израильского общества и религиозных традиций, разрушил репутацию и поставил под угрозу свое будущее.
Вскоре после крещения Амнон получил повестку о призыве на военную службу в ЦАХАЛ. В Израиле любой гражданин неарабской национальности старше восемнадцати лет – неважно, мужчина или женщина – обязан отслужить в армии. Единственное различие между полами состоит в том, что мужчины служат три года, а женщины два. Но Амнон, повидавший немало массовых убийств на контрольно-пропускных пунктах, чувствовал, как христианин, что не может позволить себе оказаться в таком положении, когда от него потребуют стрелять в безоружных гражданских лиц. Он отказался надевать форму и нести службу на Западном берегу.
– Даже если бы я стал хитрить и стрелять не в головы детям, кидающим камни, а по ногам, – говорил он, – я не хочу этого делать. Я должен любить своих врагов.
Пришла вторая повестка. Затем третья.
Когда Амнон отказался служить и в третий раз, его арестовали и посадили в тюрьму. Тогда я не знал, что Амнон сидел в еврейской части той же тюрьмы «Офер» одновременно со мной. Его посадили, потому что он отказался вставать на сторону израильтян; меня посадили, потому что я согласился работать с ними. Я пытался защитить евреев; он пытался защищать палестинцев.
Я не думаю, что всем нам в Израиле и на оккупированных территориях нужно стать христианами, чтобы положить конец кровопролитию. Но мне кажется, что, если бы у нас нашлась тысяча Амнонов с одной стороны и тысяча Мусабов с другой, это могло бы иметь грандиозное значение. А если бы нас стало еще больше, то… кто знает?
Спустя пару месяцев после прибытия в «Офер» меня свозили в суд, где никто меня не знал: ни судья, ни прокуроры, ни даже мой собственный адвокат.
На суде Шин-Бет засвидетельствовала, что я представляю опасность, и потребовала, чтобы меня держали в заключении подольше. Судья согласился с их доводами и приговорил меня к шести месяцам административного ареста. И снова меня перевели в другую тюрьму.
В песчаных дюнах пустыни Негев, недалеко от ядерного исследовательского центра в Димоне и в пяти часах езды до любого ближайшего населенного пункта, стояла палаточная тюрьма «Кциот», где можно было изжариться летом и замерзнуть зимой.
– Из какой ты организации?
– ХАМАС.
Да, я по-прежнему считал себя частью семьи, частью нашей истории. Но я больше не был таким, как другие заключенные.
Члены ХАМАСа по-прежнему составляли большинство. Но с начала Второй интифады значительно вырос ФАТХ, и за каждой организацией теперь было закреплено примерно одинаковое число палаток. Я давно устал от притворства, тем более что и новообретенный этический кодекс удерживал меня ото лжи. Поэтому я решил весь срок держаться особняком.
«Кциот» окружала по-настоящему дикая местность. Ночной воздух оглашался воем волков, гиен и леопардов. Мне рассказывали истории о заключенных, которым удалось сбежать из «Кциота», но я ни разу не слышал, чтобы кто-то сумел выжить в пустыне. Зимой было хуже, чем летом, – только морозный воздух, метель и ничего, кроме брезента, защищающего от ветра. Крыша каждой палатки была защищена дополнительным влагоудерживающим слоем. Однако некоторые заключенные отрывали от него куски и сооружали занавески вокруг своих коек. Изначально предполагалось, что влага от нашего дыхания будет задерживаться именно в этом слое. Но она просто поднималась и оседала на брезентовом потолке, пока не становилась слишком тяжелой. А потом лилась дождем на нас же, пока мы спали.
Израильтяне обложили буквально весь лагерь клейкими ловушками в попытке удержать популяцию мышей под контролем. Как-то раз, ранним морозным утром, когда все остальные еще спали, а я читал свою Библию, из-под кровати раздались звуки, похожие на скрип ржавой диванной пружины. Я заглянул вниз и увидел мышь, прилипшую к ловушке. Меня поразило, что ее пыталась спасти другая мышь, пока не застряла в ловушке сама. Они были парой? А может, друзьями? Не знаю. Около получаса я наблюдал, как одно животное рисковало жизнью, пытаясь спасти другое. Эта сцена меня настолько тронула, что я освободил и выпустил обоих.
Из книг в тюрьме были только Коран и его толкования. У меня были только две книги на английском языке, которые мне тайно передал друг через адвоката. Я был глубоко благодарен за то, что у меня появилось чтиво и что теперь я мог улучшить знание английского, однако на то, чтобы зачитать эти книжки чуть ли не до дыр, слишком много времени не потребовалось. Как-то раз я прогуливался в одиночестве и увидел, как двое заключенных заваривают чай. Рядом с ними стоял огромный деревянный ящик Красного Креста, доверху наполненный романами. И эти книги ребята рвали на топливо! Задохнувшись от возмущения, я отодвинул ящик в сторону и принялся складывать книги обратно. Они подумали, что я хочу забрать у них ящик, чтобы самому сделать себе чай.
– Вы в своем уме? – зарычал я. – Мне потребовались неимоверные усилия, чтобы протащить сюда пару книг на английском языке, а вы просто кипятите на них воду?!
– Это христианские книги, – возразили мне.
– Нет, это не христианские книги, – ответил я. – Это бестселлеры «Нью-Йорк таймс». Я уверен, в них не говорится ни слова против ислама. Это простые человеческие истории.
Наверное, многие недоумевали, что стало с сыном Хасана Юсефа. Теперь он вел себя тихо, в основном держался особняком и читал. А возле ящика с книгами внезапно понес какой-то бред. Если бы на моем месте оказался кто-нибудь другой, то парни, скорее всего, встали бы на защиту своего драгоценного топлива. Но мне было позволено забрать романы, и я вернулся к себе в палатку с целым ящиком новых сокровищ. Я навалил их стопками вокруг кровати и с головой утонул в чтении. Мне было все равно, кто и что про меня подумает. Мое сердце пело и славило Бога за то, что он дал мне возможность читать, пока я буду коротать здесь срок своей отсидки.
Я читал по шестнадцать часов в день, пока зрение не начало слабеть от плохого освещения. За четыре месяца, проведенных в «Кциоте», я выучил четыре тысячи новых английских слов.
Там же я пережил два тюремных восстания – еще более скверных, чем то, что случилось у нас когда-то в «Мегидо». Но Бог помог мне пройти через все это невредимым. Честно говоря, в той тюрьме я ощущал присутствие Бога гораздо сильнее, чем когда-либо до или после. Хоть я еще и не познал Иисуса как Творца, но определенно научился любить Бога-Отца.
Меня освободили 2 апреля 2003 года, когда сухопутные силы Международной объединенной коалиции уже рвались к Багдаду. Я стал уважаемым лидером ХАМАСа, приобретя репутацию опытного террориста и изворотливого беглеца. Я прошел через огонь и доказал свою надежность. Теперь и отец был в безопасности, и риск того, что меня разоблачат, значительно снизился.
Я снова мог открыто ходить по улицам Рамаллы. Мне больше не нужно было скрываться. Я мог снова стать самим собой. Первым делом я позвонил матери, потом Луэю.
– С возвращением, Зеленый принц, – сказал он. – Мы очень по тебе скучали. Тут столько всего произошло! Мы уж и не знали, что без тебя делать.
Через несколько дней после возвращения я встретился с Луэем и другими моими израильскими друзьями. Для меня у них имелась лишь одна новость, но довольно значительная.
В марте выследили и арестовали Абдаллу Баргути. Позже в этом же году уроженец Кувейта и изготовитель бомб предстанет перед израильским военным судом за убийство шестидесяти шести человек и ранение около пятисот. Я знал, что жертв было больше, но доказать мы смогли только эти. Баргути приговорят к шестидесяти семи пожизненным срокам – по одному за каждого убитого и еще по одному за всех раненых. При вынесении приговора он не выразит никакого раскаяния, обвинит Израиль и пожалеет только об одном: что у него не было возможности убить еще больше евреев.
«Волна безжалостного террора, развязанного обвиняемым, стала одной из самых жестоких в пропитанной кровью истории нашей страны», – заявили судьи[38]. Баргути впал в ярость, стал угрожать, что убьет судей и научит каждого заключенного хамасовца делать бомбы. В результате срок ему назначили отбывать в одиночной камере. Однако Ибрахим Хамид, мой друг Салех Талахме и другие до сих пор оставались на свободе.
В октябре проект АМР США, в котором я принимал участие, завершился, а вместе с ним закончилась и моя работа. Поэтому я с головой окунулся в сотрудничество с Шин-Бет, принявшись собирать всю доступную информацию.
Как-то утром пару месяцев спустя мне позвонил Луэй:
– Мы нашли Салеха.