Через два месяца после моего освобождения раздался телефонный звонок.
– Поздравляю, – произнес голос по-арабски.
Я узнал акцент. Это был Луэй, мой «надежный» капитан из Шин-Бет.
– Был бы рад поболтать, – сказал Луэй, – но лучше не разговаривать по телефону долго. Мы можем встретиться?
– Конечно.
Он дал мне номер телефона, пароль и некоторые указания. Я почувствовал себя настоящим шпионом. Он назвал определенное место, куда мне надо пойти, затем еще одно и велел позвонить оттуда.
Я следовал инструкциям, а когда звонил, мне давали новые указания. Потом я шел около двадцати минут, пока рядом со мной не остановилась машина. Мужчина сидевший за рулем, велел мне сесть, что я и сделал. Меня обыскали, уложили на пол и накрыли одеялом.
Мы ехали примерно час, в течение которого никто не проронил ни слова. Когда наконец остановились, оказалось, что мы в гараже, пристроенном к чьему-то дому. Я был рад, что это не очередная военная база или центр временного содержания. Позже мне рассказали, что это был правительственный дом в израильском поселении. Как только я прибыл, меня вновь обыскали – на этот раз еще более тщательно – и провели в красиво обставленную гостиную. Я посидел там некоторое время, пока не пришел Луэй. Он пожал мне руку, после чего обнял.
– Как дела? Нормально выдержал тюрьму?
Я ответил, что выдержал, однако мой тюремный опыт нельзя назвать положительным – особенно если вспомнить его обещание, что я пробуду там совсем недолго.
– Прости. Пришлось подержать тебя там подольше, чтобы обезопасить.
Я вспомнил о своем признании «Аль-Маджд» в том, что я двойной агент, и задался вопросом, знал ли о них Луэй. Я решил, что обезопасить себя я могу только сам.
– Послушайте, – сказал я, – в «Мегидо» пытали людей, и у меня не осталось иного выбора, кроме как рассказать палачам, что я согласился на вас работать. Я испугался. Вы не предупредили меня о том, что там происходит. Вы не сказали, что я должен буду следить за своими соплеменниками. Вы не обучили меня ничему, и я запаниковал. Поэтому я сказал, что пообещал с вами сотрудничать, чтобы стать двойным агентом и убить вас, ребята.
Луэй, кажется, удивился, но нисколько не рассердился. Шин-Бет хоть и не могла потворствовать пыткам в тюрьме, но они, безусловно, о них знали и понимали, что могло меня напугать.
Луэй позвонил начальству и доложил обо всем, что я только что ему поведал. И может, из-за того, что Израилю было трудно вербовать членов ХАМАСа, или из-за того, что я, как сын шейха Хасана Юсефа, представлял собой слишком ценный приз, начальство не стало ничего отменять.
Эти израильтяне оказались совершенно не такими, какими я их себе представлял.
Луэй дал мне несколько сотен долларов и сказал, чтобы я купил какую-нибудь новую одежду, позаботился о себе и насладился жизнью.
– Мы свяжемся с тобой позже, – сказал он.
Что? Никакого секретного задания? Никакой шифровальной книги? Никакого оружия? Просто пачка наличных и объятия? Но это же какая-то бессмыслица!
Второй раз мы встретились две недели спустя, на этот раз в доме, принадлежавшем Шин-Бет, в самом центре Иерусалима. Каждый такой дом был полностью меблирован, оснащен сигнализацией, охраной и настолько засекречен, что даже ближайшие соседи не имели ни малейшего понятия, что в нем происходит. Большинство комнат было оборудовано для встреч. Мне никогда не разрешали переходить из одной комнаты в другую без сопровождения – и не потому, что мне не доверяли, а чтобы меня не увидели другие сотрудники Шин-Бет. Дополнительный уровень безопасности.
Во время этой второй встречи агенты Шин-Бет вели себя со мной чрезвычайно дружелюбно. Они хорошо говорили по-арабски, и было ясно, что они понимают меня, мою семью, мою культуру. Я не мог предложить им никакой интересной информации, да они ее и не просили. Мы просто беседовали о жизни в целом.
Это было абсолютно не то, что я ожидал. Я в самом деле хотел понять, чего они хотят от меня, правда, из-за «признаний», которые переписывал в тюрьме, я немного боялся, что они прикажут проделать что-нибудь вроде секса с сестрой или соседом и принести им видео. Но они никогда ни о чем подобном не просили.
После второй встречи Луэй дал мне в два раза больше денег, чем в первый раз. Через месяц я получил от него около восьмисот долларов – по тем временам огромная сумма для двадцатилетнего парня. Однако я по-прежнему ничего им не приносил. Получается, за первые несколько месяцев работы агентом я узнал от них гораздо больше, чем они от меня.
Мое обучение началось с нескольких базовых правил. Я не должен был прелюбодействовать в браке, поскольку могу на этом «спалиться», то есть раскрыться как агент. Более того, мне настоятельно рекомендовали вообще не вступать во внебрачные отношения с женщинами (неважно, с палестинками или израильтянками), пока я работаю на Шин-Бет. Нарушу это правило – и все, никакого сотрудничества уже не будет. И самое главное: я больше не должен никому рассказывать о своих планах стать двойным агентом.
С каждой нашей встречей я узнавал что-то новое о жизни, справедливости и безопасности. В Шин-Бет не пытались меня сломать или толкнуть на что-то плохое. Казалось, они искренне старались укрепить меня, сделать сильнее и мудрее.
Шло время, и я вдруг начал сомневаться в своих планах по убийству израильтян. Эти люди проявили ко мне доброту. Они явно заботились обо мне. С какой стати я должен мечтать об их смерти? С удивлением я обнаружил, что больше этого не хочу.
При этом оккупация никуда не делась. Кладбище в
Эль-Бире так и продолжало заполняться телами палестинских мужчин, женщин и детей, убиваемых израильскими солдатами. И о тех избиениях, которым я подвергся по дороге в тюрьму, и о тех днях, когда меня держали пристегнутым к маленькому стулу, я никогда уже не забуду.
Но я также не забуду крики пытаемых в «Мегидо» и человека, который чуть не изрезал себя насмерть колючей проволокой в попытке сбежать от мучителей из ХАМАСа. Теперь я обретал мудрость и понимание жизни. И кем были мои наставники? Моими врагами! Но в самом ли деле они искренни? Что, если они цинично изображают доброту только для того, чтобы меня использовать? Кажется, я запутался еще сильнее, чем раньше.
Во время одной из встреч Луэй сказал мне:
– Поскольку теперь ты работаешь с нами, мы решили подумать об освобождении твоего отца – чтобы ты постоянно находился с ним рядом и видел все, что происходит на территориях.
Я даже не знал, что такое возможно, но был счастлив, когда отец вернулся домой.
В последующие годы мы с ним часто сравнивали наши впечатления. Он не любил вдаваться в подробности пережитого, но хотел, чтобы я знал, что за время пребывания в «Мегидо» он кое-что там поправил. Он рассказал, как смотрел однажды телевизор в миваре и кто-то уронил перед экраном доску.
– Я не буду смотреть телевизор, если вы продолжите закрывать экран доской, – сказал он эмиру.
Доску подняли, и на этом все закончилось. А когда его перевели в общий лагерь, он даже смог положить конец пыткам. Он велел «Аль-Маджд» отдать ему все досье для ознакомления, тщательно изучил их и обнаружил, что по меньшей мере 60% подозреваемых в коллаборационизме ни в чем не виноваты. Поэтому он позаботился, чтобы их семьям и общинам сообщили о ложности обвинений. Одним из таких невинно пострадавших оказался и Акель Сурур. Свидетельство о невиновности, отправленное моим отцом в деревню Акеля, конечно, не могло отменить перенесенные им страдания, но отныне он хотя бы получил возможность жить в мире и чести.
После того как отца выпустили из тюрьмы, его приехал навестить дядя Ибрахим. Папа хотел, чтобы и дядя узнал, что он прекратил пытки в «Мегидо», когда обнаружил, что большинство людей, чьи жизни и семьи разрушили аль-мадждовцы, оказались невиновны. Ибрахим притворился, будто его это потрясло. А когда отец упомянул Акеля, дядя сказал, что пытался его защитить, заявив аль-мадждовцам, что Акель никак не может быть коллаборантом.
– Хвала Аллаху, – сказал Ибрахим, – что ты ему помог!
Не в силах вынести такое лицемерие, я покинул комнату.
А еще отец сообщил мне, что во время пребывания в «Мегидо» ему рассказали, как я признался «Аль-Маджд» в своем плане стать двойным агентом. Но за это отец на меня не рассердился. Он просто сказал, что с моей стороны было глупо вообще затевать такой разговор.
– Знаю, отец, – ответил я. – Уверяю, тебе не нужно за меня переживать. Я сам могу о себе позаботиться.
– Рад это слышать, – сказал он. – Только, пожалуйста, отныне веди себя осторожней. В целом мире нет никого, кому бы я мог довериться больше, чем тебе.
Когда мы встретились чуть позже в том же месяце, Луэй сказал мне:
– Пришла пора начинать. И вот что мы от тебя хотим…
«Ну наконец-то!» – подумал я.
– Итак, первое задание: ты должен поступить в колледж и получить степень бакалавра.
И он вручил мне конверт, плотно набитый деньгами.
– Этого должно хватить на учебу и расходы, – сказал Луэй. – Если понадобится больше, просто дай мне знать.
Я не мог в такое поверить. Но для израильтян все это действительно имело смысл. Мое образование – как в учебных аудиториях, так и в общем смысле – могло стать для них хорошей инвестицией. Службе национальной безопасности было бы не очень разумно брать в разработку кого-то необразованного и не имеющего перспектив. Кроме того, репутация неудачника была бы опасна и для меня, поскольку на улицах палестинских территорий бытовала «житейская мудрость», согласно которой с израильтянами работают одни лишь ничтожества. Очевидно, эта «мудрость» была откровенно глупой, поскольку неудачникам нечего предложить Шин-Бет.
Для начала я подал заявление в Бирзейтский университет, однако туда меня не приняли из-за слишком низкого балла за выпускные школьные экзамены. Я объяснил, что у меня возникли исключительные обстоятельства – я отсидел в тюрьме. Считая себя умным молодым человеком, я пытался убедить их, что буду хорошим студентом. Но в Бирзейте не делали исключений. Остался единственный вариант: поступить в Открытый университет Аль-Кудс и учиться дома.
На этот раз я учился как следует. Я стал немного мудрее и куда более мотивированным. И кого же мне следовало за это благодарить? Моих врагов!
Всякий раз, когда я приезжал на встречу с кураторами из Шин-Бет, они говорили мне: «Если что-нибудь нужно, просто скажи. Ты можешь сделать омовение. Можешь помолиться. Здесь тебе нечего бояться». Еда и питье, которые они мне предлагали, не нарушали законов ислама. Мои кураторы тщательно избегали делать что-то такое, что, по их мнению, могло меня оскорбить. Они не носили шорты. Они не закидывали ноги на стол и не сидели, выставив ступни в сторону моего лица. Они всегда общались с чрезвычайным уважением. Из-за этого мне хотелось узнавать от них больше. Они не вели себя как боевые роботы. Они были людьми и относились ко мне как к человеку. Поэтому почти каждую нашу встречу в фундаменте моего мировоззрения ломался очередной камень.
Не мой отец, а вся наша культура учила, что ЦАХАЛ и израильский народ – это мои исконные враги. Отец же не видел солдат. Он видел отдельные личности, выполнявшие то, что они считали своим солдатским долгом. Его претензии были не к людям, а к идеям, которые их мотивировали.
Израильтянин Луэй больше походил на моего отца, чем любой знакомый мне палестинец. Он не верил в Аллаха, но все равно меня уважал.
Так кто же теперь мой настоящий враг?
Я рассказал сотрудникам Шин-Бет о пытках в «Мегидо». Они ответили, что знали об этом все. Фиксировалось каждое перемещение заключенных, записывалось все, что они говорили. Они знали о секретных посланиях в шариках из теста, знали о пыточных палатках и дыре, прорезанной в заборе.
– Почему вы это не остановили?
– Первое, оно же главное: мы не можем изменить менталитет. Не наша задача – учить ХАМАС любить своих же. Даже если мы придем и скажем: «Эй, не пытайте друг друга и не убивайте», ничего не изменится. А во-вторых, такое поведение ХАМАСа разрушает его изнутри эффективнее, чем любые действия Израиля извне.
Мир, который я знал, неумолимо рассыпался, и за ним открывался совершенно другой, который я только-только начинал постигать. Всякий раз, когда я встречался с сотрудниками Шин-Бет, я узнавал что-то новое – как о своей жизни, так и о том, как живут другие. Это не было промыванием мозгов через отупляющее повторение, голодание и недосып. То, чему меня учили израильтяне, оказалось более логичным и стройным, чем все, что я когда-либо слышал от соплеменников.
Отец никогда не говорил мне ничего подобного, потому что почти безвылазно сидел в тюрьме. И мне, если честно, кажется, что он все равно не смог бы меня научить, поскольку многого из этого не знал и сам.
Среди семи древних врат, ведущих внутрь Старого города Иерусалима, есть одни, украшенные значительно богаче остальных. Это Дамасские ворота, расположенные недалеко от середины северной стены, построенные полтысячи лет назад Сулейманом Великолепным. Примечательно, что эти ворота стоят на самой границе, отделяющей мусульманский квартал Старого города от христианского.
В I веке человек из Тарса по имени Савл прошел через тогдашнюю версию этих же ворот, направляясь в Дамаск. Там он планировал жестоко подавить новую еврейскую секту, которую считал еретической. Первые последователи Христа, которых он хотел уничтожить, будучи фарисеем, стали называться христианами. Однако неожиданное событие не только помешало Савлу добраться до места назначения, но и навсегда изменило его жизнь[26].
Учитывая атмосферу, которой пропитано это древнее историческое место, возможно, не стоит удивляться, что я и сам пережил здесь судьбоносную встречу. Представьте, однажды я проходил с моим лучшим другом Джамалем мимо Дамасских ворот и вдруг услышал обращенный ко мне голос.
– Как тебя зовут? – спросил меня по-арабски какой-то парень.
На вид ему было лет тридцать, и он явно не был арабом.
– Мусаб.
– Куда ты идешь, Мусаб?
– Мы собираемся поехать домой. Мы из Рамаллы.
– А я из Великобритании, – ответил он, переходя на английский.
Он продолжил говорить, но акцент был настолько сильным, что я с трудом его понимал. После непростого обмена репликами я понял, что он говорит что-то о христианстве и студенческом кружке при филиале ИМКА[27] у отеля «Царь Давид» в Западном Иерусалиме.
Я знал, как туда дойти. В ту пору я немного скучал и подумал, что на самом деле было бы интересно узнать о христианстве побольше. Если я сумел столь во многом поднатореть с израильтянами, то, возможно, и другие «неверные» могут научить меня чему-нибудь полезному. Кроме того, после общения с формальными мусульманами, фанатиками, атеистами, образованными и невежественными, правыми и левыми, евреями и неевреями я перестал быть разборчивым. И этот англичанин показался мне вполне бесхитростным человеком, который всего лишь приглашал меня зайти и пообщаться, а не голосовать за Иисуса на следующих выборах.
– Что думаешь? – спросил я у Джамаля. – Стоит туда идти?
Мы с Джамалем знали друг друга с детства. Вместе ходили в школу, вместе бросали камни в израильтян и вместе посещали мечеть. Ростом в шесть футов три дюйма[28], привлекательный внешне, Джамаль не любил много говорить. Он редко начинал разговор сам, но всегда был отличным слушателем. И мы никогда с ним не спорили, ни разу.
Мало того что мы росли вместе, но еще и вместе отсидели в тюрьме «Мегидо». После беспорядков и пожара в пятом секторе Джамаля вместе с моим двоюродным братом Юсефом перевели в шестой. Оттуда их и освободили, когда истекли их сроки заключения.
Как бы то ни было, тюрьма его изменила. Он перестал молиться и ходить в мечеть, стал курить. У него началась депрессия, и бо́льшую часть времени он просто сидел дома перед телевизором. У меня, по крайней мере, были убеждения, за которые я мог держаться, пока находился в тюрьме. Но Джамаль был из светской семьи, не исповедовавшей ислам, так что силы веры, способной его поддержать, ему не хватило.
Когда Джамаль посмотрел на меня, я понял, что и он был бы не против пойти изучать Библию. Ему явно было так же любопытно (и скучно), как мне. Однако что-то внутри него этому сопротивлялось.
– Иди без меня, – сказал он. – Только позвони, когда вернешься домой.
В тот вечер в старом здании на первом этаже собралось около пятидесяти человек – в основном студенты примерно моего возраста, разных национальностей и вероисповеданий. Пара человек переводила презентацию с английского на арабский и иврит.
Вернувшись домой, я первым делом позвонил Джамалю.
– Как все прошло? – спросил он.
– Очень здорово! – ответил я. – Мне подарили Новый Завет на двух языках – на арабском и английском. Новые люди, новая культура – это реально интересно.
– Ну не знаю, Мусаб, – возразил Джамаль. – Наверное, будет опасно, если люди узнают, что ты проводишь время с толпой христиан.
Я понимал, что Джамаль хотел как лучше, но на самом деле не особо волновался. Отец всегда учил нас быть доброжелательными и относиться без предубеждения ко всем – даже к тем, кто верил не в то, во что верили мы. Я посмотрел на Библию, лежавшую у меня на коленях. У отца была огромная библиотека из пяти тысяч книг, в которой была и Библия. Будучи ребенком, я даже прочитал отрывки о сексе в «Песни Песней Соломона», но дальше этого не пошел. Однако этот Новый Завет был подарком. Поскольку в арабской культуре подарки почитаются за честь и служат проявлением уважения, я решил, что самое малое, чем я могу отблагодарить за него, – это прочитать книгу.
Я начал читать с самого начала и, когда добрался до Нагорной проповеди, вдруг подумал: «Ого, да этот парень Иисус реально крут! Все, что он говорит, – прекрасно!» Я не мог оторваться от книги. Казалось, каждый ее стих затрагивает ту или иную глубокую рану в моей душе. Повествование было очень простым, но каким-то образом обладало способностью исцелять душу и вселять надежду.
Затем я прочитал вот это: «Вы слышали, что сказано: „Люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего“. А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, да будете сынами Отца вашего Небесного» (Матфея 5:43–45).
Вот и все! Эти слова меня будто громом поразили. Никогда прежде я не слыхал и не читал ничего подобного, но точно понял, что это именно то послание, которое я искал всю жизнь.
В течение долгих лет я изо всех сил пытался понять, кто мои враги, и искал их за пределами ислама и Палестины. Но теперь внезапно осознал, что израильтяне не были мне врагами. Как не были врагами ни ХАМАС, ни дядя Ибрахим, ни тот парень, который избивал меня прикладом винтовки М16, ни похожий на обезьяну охранник центра временного содержания. Я вдруг увидел, что врагами не становятся из-за национальности, религии или цвета кожи. Я понял, что нас всех терзают одни и те же общие недруги: жадность, гордыня, вредные идеи и живущая внутри нас дьявольская тьма.
Это означало, что я могу возлюбить кого угодно. Есть только один настоящий враг – тот, который живет внутри меня.
Если бы я прочел слова Иисуса пятью годами ранее, то обязательно подумал бы: «Каков идиот!» – и выбросил бы Библию на помойку. Однако опыт общения с сумасшедшим соседом-мясником, моими же собственными родственниками и религиозными лидерами, которые избивали меня, пока отец сидел в тюрьме, а также мое собственное пребывание в «Мегидо» – все это в совокупности подготовило меня к силе и красоте открывшейся передо мной истины. Все, что я мог думать при этом, было: «Ух ты! Какой же мудростью обладал этот человек!»
Иисус сказал: «Не судите, да не судимы будете» (Матфея 7:1). Какая же пропасть лежала между ним и Аллахом! Исламский бог был склонен к осуждению, и арабское общество следовало примеру Аллаха.
Иисус стал обличать лицемерие книжников и фарисеев, и я тут же подумал о дяде. Я вспомнил случай, когда он, получив приглашение на престижное мероприятие, впал в великий гнев из-за того, что его не посадили на лучшее место. Иисус со страниц книги будто обращался напрямую к Ибрахиму и к каждому шейху и имаму в исламе.
Все, о чем Иисус говорил на страницах этой книги, мне было предельно ясно. Ошеломленный, я заплакал.
Бог использовал Шин-Бет, чтобы показать, что Израиль мне не враг, а теперь он вложил ответы на все остальные мои вопросы прямо в руки в виде этой маленькой книги с Новым Заветом. Однако в понимании Библии мне предстояло пройти еще долгий путь. Мусульман учат верить во все Божьи книги – как в Тору, так и в Библию. Но нас также учат, что люди испортили Библию, сделав ее ненадежной. Коран, говорил Мухаммед, был последним и непогрешимым словом Бога, обращенным к человечеству. Так что прежде всего мне придется отказаться от своей веры в то, что Библия была искажена. Потом надо придумать, как заставить работать в своей жизни обе книги, то есть каким-то образом соединить ислам и христианство. Какая же это непростая задача – примирить непримиримое!
С другой стороны, хоть я и поверил в учение Иисуса, но все еще не мог принять, что он Бог. Тем не менее мои моральные установки, после того как на них стала больше влиять Библия, а не Коран, резко изменились.
Я продолжил читать Новый Завет и посещать занятия по изучению Библии. Я ходил на церковные службы и думал: «Это точно не то обрядовое христианство, которое я видел в Рамалле. Тут все по-настоящему». Христиане, которых я знал раньше, ничем не отличались от традиционных мусульман. Они превозносили религию, но не жили по ней.
Я стал часто встречаться с людьми, изучающими Библию, и понял, что мне действительно нравится их общество. Мы замечательно проводили время, рассказывая о жизни, о нашем происхождении и верованиях. Они всегда с огромным почтением относились к моей культуре и мусульманским традициям. Я обнаружил, что могу по-настоящему быть собой, только когда я с ними.
Я стремился привнести то, чему учился, в собственную жизнь, поскольку понял, что в наших страданиях виновата не оккупация. Проблема была гораздо серьезнее, чем военные действия или политика.
Я спросил себя, чем занялись бы палестинцы, если бы Израиль исчез – то есть если бы им не только вернули все, что отобрали с 1948 года, но и если бы евреи вовсе покинули Святую землю и снова рассеялись по всему миру. И впервые я осознал ответ.
Мы бы все равно продолжили грызться. Из-за пустяков. Из-за девушки, прошедшей по улице с непокрытой головой. Из-за выяснения, кто самый крутой и важный. Из-за споров, кто будет устанавливать правила и кому достанется лучшее место.
Заканчивался 1999-й. Мне уже исполнился двадцать один год. Моя жизнь начала меняться, и чем больше я узнавал, тем больше запутывался.
– Господи, Творец, открой мне истину, – молился я день за днем. – Я сбит с толку. Я растерян. И я не знаю, в какую сторону мне идти…