Для меня олицетворением ислама всегда был мой отец.
Если поставить его на весы Аллаха, то он перевесил бы любого другого мусульманина, какого я встречал в жизни. Он ни разу не пропустил время молитвы. Даже в те дни, когда он возвращался домой поздно и усталый, я часто слышал среди ночи, как он молился и взывал к богу Корана. Он был смиренным, любящим и всепрощающим – по отношению к жене, к детям и даже к людям, которых не знал.
Отец был не просто апологетом ислама. Он прожил всю жизнь как пример того, каким должен быть настоящий мусульманин. Он отражал прекрасную сторону ислама, а не жестокую, требовавшую от своих адептов завоевания и порабощения.
Однако целых десять лет, последовавших за моим тюремным заключением, я наблюдал, как он борется с внутренними противоречиями. С одной стороны, он не считал, что те мусульмане, которые убивают поселенцев, солдат, невинных женщин и детей, делают что-то неправильное. Он верил, что сам Аллах дал им такое право. С другой стороны, лично он не мог заниматься тем же. Что-то в его душе это отвергало. То, что он не мог признать приемлемым для себя, он оправдывал у других.
Однако в детстве я видел в нем одни лишь достоинства и предполагал, что все они стали плодом его убеждений. Поскольку я мечтал вырасти таким же, как он, я верил во все, во что верил он, и даже не пытался задавать вопросов. Но я не знал тогда одного: сколько бы кто ни весил на весах Аллаха, вся его праведность и добрые дела для Бога – не более чем грязные лохмотья.
И все же мусульмане, которых я встретил в «Мегидо», нисколько не походили на моего отца. Осуждая других, себя они, очевидно, считали святее самого Аллаха. Они вели себя подло и мелочно, загораживая экран телевизора, чтобы мы не могли увидеть актрису с непокрытой головой. Как фанатики и лицемеры, они пытали тех, кто набирал слишком много штрафных очков, хотя, судя по всему, их набирали только самые слабые, уязвимые люди. Заключенные, обладавшие хорошими связями, пользовались иммунитетом – даже такой, как признавшийся израильский коллаборант, если он был сыном шейха Хасана Юсефа.
Впервые я начал сомневаться в том, во что верил всегда.
– Восемьсот двадцать третий!
Подошла дата моего суда – всего лишь через полгода после ареста. Солдаты ЦАХАЛа отвезли меня в Иерусалим, где прокуроры попросили судью назначить мне срок наказания в шестнадцать месяцев.
Шестнадцать месяцев! А ведь капитан из Шин-Бет пообещал, что я просижу в тюрьме совсем недолго! Что я такого сделал, чтобы заслужить настолько суровый приговор? Конечно, я совершил огромную глупость, купив оружие. Но оно оказалось бесполезным – оно даже не стреляло!
– Шестнадцать месяцев.
Суд зачел уже отбытый мною срок, и меня отправили обратно в «Мегидо» досиживать последние десять месяцев.
– Ладно, – сказал я, обращаясь к Аллаху. – Я могу отсидеть еще десять месяцев, но, пожалуйста, не там! Только не в этом аду!
Однако жаловаться мне было не на кого – и уж точно не на израильских сотрудников службы безопасности, которые сначала завербовали, а потом бросили меня на произвол судьбы.
Но, по крайней мере, раз в месяц мне разрешали видеться с семьей. Каждые четыре недели мать проделывала изнурительную поездку в «Мегидо». Ей позволяли брать с собой только троих моих братьев и сестер, так что они ездили по очереди. И всякий раз она привозила порцию вкуснейших свежайших котлет со шпинатом и пахлаву. Мои родные не пропустили ни одного посещения.
Каждое свидание с ними приносило мне огромное облегчение, хоть я и не мог рассказать, что происходило за колючей проволокой и внутри палаток. И мой вид, казалось, им тоже немного облегчал страдания. Младшим братьям и сестрам я заменил отца – я готовил для них, убирал за ними, купал их и одевал, возил в школу и обратно, а попав в тюрьму, еще и стал для них героем сопротивления. Они очень мною гордились.
Во время одного из визитов мать сказала, что Палестинская администрация освободила отца. Я знал, что он всегда хотел совершить хадж – паломничество в Мекку, и мать сообщила, что вскоре после возвращения домой он отправился в Саудовскую Аравию. Поскольку хадж – пятый столп ислама, каждый мусульманин, обладающий физическими и финансовыми возможностями, обязан проделать такое путешествие хотя бы раз в жизни. Ежегодно хадж совершают более двух миллионов человек.
Но мой отец так и не добрался до святых мест. При попытке выехать по мосту Алленби из Израиля в Иорданию его арестовали снова, и на этот раз израильтяне.
Как-то раз фракция ХАМАСа в «Мегидо» предъявила тюремной администрации целый список мелких требований, дала двадцать четыре часа на их выполнение и пригрозила учинить бунт, если им не пойдут навстречу.
Разумеется, администрация опасалась восстания. Бунт мог привести к расстрелу заключенных, а значит, к большой шумихе, которую немедленно подняли бы Красный Крест и правозащитные организации, к чему бюрократы из правительства в Иерусалиме отнеслись бы резко отрицательно. Беспорядки стали бы проигрышным сценарием для всех задействованных сторон. Поэтому израильтяне провели переговоры с главным шэвишем, жившим в нашем секторе.
– Мы не можем решать подобные вопросы так быстро, – ответили ему тюремные чиновники. – Дайте больше времени, и мы что-нибудь придумаем.
– Нет, – возразил шэвиш. – У вас есть только двадцать четыре часа и ни секундой больше.
Конечно, израильтяне не могли показать слабость и уступить. К тому же, если честно, я не совсем понимал, из-за чего разгорелся весь сыр-бор. Мало ли, что лично я ощущал себя здесь несчастным, но по сравнению с другими пенитенциарными учреждениями, о которых я слышал, «Мегидо» можно было считать пятизвездочной тюрьмой. Выдвинутые требования казались мне глупыми и бесцельными: больше времени на телефонные разговоры, больше часов посещений и тому подобное.
Мы ждали весь день, пока солнце двигалось по небу. И как только истек крайний срок, ХАМАС велел нам готовиться к бунту.
– Что мы должны делать? – спросили мы.
– Просто ломайте все подряд и ведите себя злобно! Разбивайте асфальт и швыряйте куски в солдат. Бросайте мыло. Обливайте кипятком. Кидайте все, что сможете оторвать!
Какие-то парни наполнили ведра водой – чтобы топить гранаты со слезоточивым газом, если солдаты начнут ими стрелять. Мы начали разбирать спортплощадку. Внезапно завыли сирены, и стало очень опасно. Сотни солдат в полном снаряжении разместились по всему периметру лагеря и нацелили на нас оружие через проволочное заграждение.
Мысль о безумии происходящего беспрестанно крутилась в голове. «Зачем мы это делаем? – задавался я вопросом. – Это же глупость! Затевать такое ради одного сумасшедшего шэвиша?» Мне было не столько страшно, сколько угнетала бессмысленность наших действий. Израильтяне были хорошо вооружены, а мы собрались закидывать их кусками асфальта.
Кто-то из ХАМАСа подал сигнал, и заключенные всех секторов начали бросать дрова, асфальт и мыло. Почти сразу в ответ полетели сотни черных газовых гранат, которые наполняли лагерь густым белым туманом. Я перестал что-либо видеть. Запах стоял невыносимый. Парни вокруг начали падать на землю и хватать ртом воздух.
Все это произошло уже в первые три минуты. А израильтяне еще толком даже не начали.
Солдаты направили на нас большие трубы, из которых повалили струи желтого газа. Это вещество не рассеивалось, как слезоточивый газ. Будучи тяжелее воздуха, оно стелилось по земле и вытесняло весь кислород. Заключенные стали терять сознание.
Я пытался отдышаться, как вдруг увидел огонь.
Загорелась палатка «Исламского джихада» в третьем квадранте. Через несколько секунд пламя взметнулось на двадцать футов[23] вверх. Все палатки, обработанные гидроизоляционным составом на нефтяной основе, вспыхивали так, будто были пропитаны бензином. Деревянные столбы и каркасы, матрасы, сундуки – пламя все охватывало мгновенно. Ветер перекинул огонь на палатки ДФОП/НФОП и ФАТХа, и через десять секунд их тоже поглотил ад.
Бушующий огонь приближался очень быстро. Огромный потрескивающий пламенем кусок палатки взмыл в воздух и перелетел через колючую проволоку. Солдаты окружали нас. Не существовало иного способа спастись, кроме как пройти через пожар.
И мы побежали в огонь.
Прикрыв лицо полотенцем, я помчался в кухонную зону. Между горящими палатками и стеной оставался узкий проход шириной всего в десять футов[24]. Более двухсот из нас попытались прорваться сквозь него одновременно, поскольку солдаты продолжали заливать сектор желтым газом.
В считаные минуты половину пятого сектора уничтожило пламя – все то немногое, чем мы владели. Не осталось ничего, кроме пепла.
Многие заключенные пострадали в пожаре – чудо, что никто не погиб, – за ними приехали машины скорой помощи, и после беспорядков те из нас, чьи палатки сгорели, были переселены в другие. Меня перевели в среднюю палатку ХАМАСа во втором квадранте.
Единственным положительным результатом бунта в «Мегидо» стало прекращение пыток со стороны аль-мадждовцев. Слежка никуда не делась, но мы почувствовали себя немного спокойнее и даже стали позволять себе легкую беспечность. У меня появилось несколько новых друзей, которым, как мне казалось, я мог доверять. Но в основном я бродил один, часами ничего не делая, и так проходил день за днем.
– Восемьсот двадцать третий!
1 сентября 1997 года тюремный охранник вернул мне личные вещи и немного денег, изъятых при аресте, надел наручники и посадил в кузов фургона. Подъехав к первому же КПП на палестинской территории – возле города Дженина на Западном берегу, – солдаты открыли дверь фургона и сняли с меня наручники.
– Вы свободны, – сказал один из них.
А потом они уехали обратно, оставив меня стоять одного на обочине дороги.
Я не мог в это поверить. Какое счастье было просто оказаться на свободе! Мне не терпелось увидеть маму, братьев и сестер. До дома можно было добраться часа за два на машине, но я решил не спешить. Мне хотелось почувствовать свободу.
Пару миль я прошагал, наполняя легкие свежим воздухом, а уши сладкой тишиной. И лишь когда я вновь почувствовал себя человеком, я поймал такси, доставившее меня до центра города. Еще одно такси отвезло меня в Наблус, затем в Рамаллу и домой.
Проезжая по улицам Рамаллы, замечая знакомые магазины и людей, я страстно желал выпрыгнуть из такси и влиться в городскую жизнь. И вот я почти дома и уже издали вижу мать, стоящую в дверях. Слезы катятся по ее щекам, она выкрикивает мое имя. Я не успеваю вылезти из такси, как она уже заключает меня в объятия.
И как только она прижалась ко мне и стала гладить по спине, плечам, лицу и голове, вся боль, которую она сдерживала почти полтора года, выплеснулась наружу.
– Мы считали дни до твоего возвращения, – сказала мама. – Мы так переживали, что можем никогда тебя больше не увидеть. Мы так гордимся тобой, Мусаб! Ты настоящий герой.
Точно так же, как мой отец, я знал, что не могу рассказывать ни ей, ни своим братьям и сестрам, через что мне пришлось пройти. Для них это было бы слишком больно. В их глазах я стал героем, который отсидел в израильской тюрьме вместе с другими героями и теперь вернулся домой. Они даже воспринимали это как хороший опыт, почти как обряд посвящения. Знала ли мать о покупке оружия? Конечно. Считала ли она мой поступок глупостью? Возможно. Однако все это казалось ей частью Сопротивления.
Весь день мы праздновали мое возвращение: ели замечательную еду, шутили и веселились, как бывало всегда, когда семья собиралась вместе. Ощущение было такое, будто я никуда не уезжал. В течение следующих нескольких дней к нам постоянно заходили мои друзья или друзья отца, чтобы порадоваться вместе с нами.
Я не выходил из дома несколько недель, впитывая любовь родных и набивая рот маминой стряпней. Потом я все-таки выбрался на улицу, чтобы насладиться и другими видами, звуками и запахами, по которым так скучал. Вечера я проводил в центре города с друзьями – ел фалафель в «Майс аль Рим» и пил кофе в «Кит-Кат» с Басамом Хури, владельцем магазина. Прогуливаясь по оживленным улицам и беседуя с товарищами, я вдыхал покой и свободу.
В промежутке между освобождением отца из тюрьмы ПА и его повторным арестом израильтянами мать снова забеременела. Это стало большим сюрпризом для родителей – ведь после рождения моей сестры Анхар, которой было уже семь лет, они больше не планировали заводить детей. К тому времени, когда я вернулся домой, мама была уже на шестом месяце, и ее живот все рос. А потом она неудачно сломала лодыжку и очень долго выздоравливала, поскольку наш растущий младший брат забирал весь кальций из ее организма. У нас не было инвалидной коляски, так что возить ее туда, куда ей было нужно, пришлось мне. Мама очень страдала, и видеть ее такой было тяжело. Я получил водительские права, чтобы можно было ездить по делам и за продуктами. А когда родился Насер, я взял на себя обязанности по его кормлению, купанию и смене подгузников. Он начал жить в убеждении, что я и есть его отец.
Стоит ли говорить, что я пропустил экзамены и не окончил среднюю школу. В тюрьме нам всем предложили сдать школьные экзамены, и я оказался единственным, кто их провалил. Я так и не понял почему, поскольку представители министерства образования приходили в тюрьму и раздавали всем листки с ответами перед тестами. Кроме как помешательством этого не объяснить. Одному шестидесятилетнему неграмотному старику пришлось просить других написать за него ответы. И даже он благополучно сдал! У меня тоже были готовые ответы, к тому же я двенадцать лет ходил в школу и кое-что знал. Но когда пришли результаты, оказалось, что все сдали, кроме меня. Наверное, Аллах дал мне понять, что не хочет, чтобы я сдавал экзамены через списывание.
Короче говоря, вернувшись домой, я стал посещать вечерние курсы в Аль-Ахлии, католической школе в Рамалле. При этом большинство учащихся в ней были традиционными мусульманами и ходили в эту школу лишь потому, что она была лучшей в городе. Учеба в «вечерке» позволила мне устроиться на работу в местный «Чекерс»[25], чтобы помогать семье.
На экзаменах я ответил правильно всего на 64% вопросов, но этого хватило, чтобы получить аттестат. Честно говоря, я не особо старался, поскольку давно утратил интерес к учебе. Мне было все равно. Я был просто благодарен судьбе, что все это наконец закончилось.