До чего же чудесно было вновь смотреть на небо после долгого заточения под землей! Чувство было такое, будто я не видел звезды много лет. Они были прекрасны, несмотря на огромные лагерные прожекторы, приглушавшие их. Но появление звезд на небе означало, что подошло время расходиться по палаткам, готовиться к вечерней поверке и укладываться спать. И вот тогда-то я почувствовал, что что-то здесь не так.
Заключенные в лагере размещались в порядке нумерации. Я носил номер 823, и это означало, что меня должны были поселить в палатку ХАМАСа в третьем квадранте. Но она была переполнена, поэтому меня определили в угловую палатку в первом квадранте.
Тем не менее, когда подошло время «подсчета голов», мне все равно пришлось встать на соответствующее место в третьем квадранте. Таким образом, охраннику, просматривавшему список, не было нужды запоминать все изменения в нашем внутреннем хозяйстве, которые вносились для поддержания порядка.
Каждое движение в процедуре сверки было отрепетировано многократными повторениями.
Двадцать пять солдат с винтовками М16 на изготовку входили в первый квадрант, после чего перемещались от палатки к палатке. Мы все вставали лицом к брезенту и спиной к военным. Никто не осмеливался пошевелиться из страха быть застреленным на месте.
Закончив, солдаты переходили во второй квадрант. После этого они закрывали оба прохода в заборе, чтобы никто из первого или второго квадранта не смог проскользнуть в третий или четвертый и подменить собой недостающего заключенного.
В первую же ночь в пятом секторе я заметил, что здесь кипит какая-то таинственная, скрытая жизнь. Когда я впервые занял свое место в третьем квадранте, рядом со мной встал заключенный чрезвычайно болезненного вида. Он выглядел так ужасно, будто находился при смерти. Голова его была выбрита; он явно был чудовищно измотан. Он ни разу не посмотрел мне в глаза. «Кто этот парень и что с ним стряслось?» – задумался я.
Как только солдаты закончили считать по головам в первом квадранте и перешли ко второму, кто-то схватил парня, оттащил его от палатки, и его место рядом со мной занял другой заключенный. Позже я узнал, что в заборе между первым и третьим квадрантами было прорезано небольшое отверстие, через которое можно было менять одного заключенного на другого.
Очевидно, кто-то не хотел, чтобы солдаты увидели лысого парня. Но почему?
Той ночью, лежа в постели, я услышал чей-то далекий стон. Так мог стонать только тот, кому явно было очень больно. Однако стоны продолжались недолго, и я быстро провалился в сон.
Утро всегда наступало слишком быстро, и не успел я опомниться, как нас уже будили на предрассветную молитву. Из двухсот сорока заключенных пятого сектора сто сорок человек одновременно встали и заняли очередь перед шестью туалетами – на самом деле перед шестью дырками над общей ямой с дощатыми перегородками для относительного уединения. Затем заключенные переходили к восьми чашам для ритуального омовения. На все было выделено полчаса.
Мы выстроились в ряды для молитвы. Распорядок дня был примерно таким же, как в миваре. Но теперь заключенных было в двенадцать раз больше. И все же меня поразило, насколько все прошло гладко – даже с таким числом людей. Казалось, здесь никто никогда не совершает ошибок. Это было почти жутко.
Все выглядели испуганными. Никто не осмеливался нарушать правила. Никто не осмеливался задерживаться в туалете. Никто не осмеливался встречаться взглядом с заключенными, находящимися под следствием, или с израильскими солдатами. Никто никогда не вставал слишком близко к забору.
Однако довольно скоро я начал кое-что понимать. Избегая внимания тюремной администрации, ХАМАС играл в собственную игру и даже вел в счете. Нарушаешь правило – получаешь штрафное очко. Тот, кто набирал достаточное количество штрафных очков, отвечал перед «Аль-Маджд», подразделением безопасности ХАМАСа, состоявшим из суровых парней, которые никогда не шутили и не улыбались.
Бо́льшую часть времени мы их даже не видели, поскольку они целыми днями занимались сбором информации. Шары с сообщениями, перебрасываемые из одного сектора в другой, были от них и для них.
Однажды я сидел на своей койке, когда вошли аль-мадждовцы и крикнули: «Всем покинуть палатку!» Никто не произнес ни слова, однако палатка опустела за считаные секунды. Аль-мадждовцы завели человека в теперь уже безлюдную палатку, выставили двух охранников и закрыли за собой клапан. Внутри заработал телевизор. Очень громко. Другие заключенные начали петь и издавать разнообразные звуки.
Что бы ни происходило внутри палатки, но я никогда прежде не слышал, чтобы человек так кричал. «Что сделал этот парень, чтобы заслужить такое обращение?» – задумался я. Пытка продолжалась около получаса. Затем двое аль-мадждовцев вытащили его наружу и отвели в другую палатку, где допрос продолжился.
Я разговаривал с другом, которого звали Акель Сурур. Акель вырос в деревне недалеко от Рамаллы, откуда нас эвакуировали.
– Что происходит в палатке? – спросил я.
– Хм, он плохой человек, – бесхитростно ответил Акель.
– Я уже понял, что он плохой, но что с ним делают? И что он натворил?
– В тюрьме он ничего не творил, – пожал плечами Акель. – Но когда он жил в Хевроне, то, кажется, передал израильтянам информацию о члене ХАМАСа и, похоже, много чего еще. Поэтому его время от времени пытают.
– Как?
– Обычно загоняют иглы под ногти или плавят пластиковые подносы для еды над голой кожей. Или жгут волосы на теле. А иногда кладут под колени толстую палку и заставляют часами сидеть на лодыжках, не давая спать.
Теперь я понял, почему все так старательно соблюдали правила и что случилось с лысым парнем, которого я увидел в первый день. Аль-мадждовцы ненавидели коллаборантов, и, пока мы не могли доказать, что ими не являемся, нас всех подозревали в шпионаже в пользу израильтян.
Поскольку Израиль демонстрировал большие успехи в выявлении ячеек ХАМАСа и сажал в тюрьмы все больше его членов, «Аль-Маджд» предполагал, что организацию, должно быть, наводнили шпионы, которых во что бы то ни стало следует разоблачить. Они следили за каждым нашим шагом. Они следили за нашим поведением и слушали все, что мы говорили. И они подсчитывали баллы. Мы знали, кто они такие, но не знали, кто им на нас стучит. Каждый, кого я считал другом, мог работать с аль-мадждовцами, а значит, в любой момент я мог оказаться под следствием.
Я решил, что лучше всего держаться особняком, насколько это возможно, и никому не доверять. Как только я ощутил атмосферу подозрительности и предательства, царившую в лагере, моя жизнь кардинально изменилась. Мне показалось, что я попал в совершенно другую тюрьму – в ту, где надзирателями выступают не враги, а свои. Я стал бояться совершить ошибку, опоздать, проспать побудку или задремать во время джалсы.
Если «Аль-Маджд» осуждал кого-то за коллаборационизм, то жизнь этого человека, считай, заканчивалась. Он терял родных. Дети, жена – все бросали его. Приобрести репутацию коллаборанта – хуже этого быть ничего не могло. В период с 1993 по 1996 год ХАМАСом в израильских тюрьмах были «разоблачены» более ста пятидесяти подозреваемых в коллаборационизме. Около шестнадцати из них были убиты.
Поскольку я умел писать очень быстро и аккуратно, аль-мадждовцы спросили, не соглашусь ли я стать их писарем. Они сказали, что информация, с которой я буду работать, совершенно секретна. И предупредили, чтобы не вздумал никому ее разглашать.
С этого момента я стал целыми днями переписывать досье заключенных. Мы соблюдали величайшую осторожность, чтобы эта информация не попала в руки тюремной администрации. Мы никогда не упоминали имен, только кодовые номера. Записанные на самой тонкой из доступных нам видов бумаги, эти документы читались как худший вид порнографии. Заключенные признавались, что занимались сексом с матерями. Один сказал, что с коровой. Другой – с собственной дочерью. Еще один занялся сексом с соседом, заснял это на камеру и передал фотографии израильтянам. Как далее утверждалось в признании, израильтяне показали фотографии соседке и пригрозили передать их ее семье, если она откажется работать с их агентом. Таким образом, они продолжили заниматься сексом вместе, собирать информацию, заниматься сексом с другими и снимать это на видео, пока не оказалось, что вся деревня работает на израильтян. И это была лишь первая папка, которую меня попросили переписать.
Мне это показалось полным бредом. Продолжая переписывать документы, я понял, что подозреваемых спрашивали под пытками о том, о чем они никак не могли знать, и они давали ответы, которые, по их мнению, хотели услышать мучители. Для меня было очевидно, что эти люди расскажут что угодно, лишь бы прекратились истязания. Я даже стал подозревать, что некоторые из этих странных допросов не служили никакой иной цели, кроме как удовлетворению сексуальных фантазий заключенных в тюрьму аль-мадждовцев.
И вот однажды одной из их жертв стал мой друг Акель Сурур. Он был членом ячейки ХАМАСа и много раз подвергался арестам, но по какой-то причине его никогда не принимали за своего городские члены организации. Ведь Акель был простым селянином. То, как он говорил и ел, казалось, забавляло окружающих, и все кому не лень использовали его в своих интересах. Он изо всех сил старался завоевать их доверие и уважение, он готовил для них и убирал, однако к нему все равно относились как к мусору, поскольку знали, что он обслуживает их из страха.
У Акеля действительно были причины бояться. Его родители умерли, и единственной живой родственницей осталась сестра. Это сделало его чрезвычайно уязвимым, поскольку не было никого, кто мог бы отомстить за его мучения. В довершение ко всему имя Акеля под пытками упомянул один из его соседей по палатке. Я ужасно ему сопереживал. Но чем бы я ему помог? Я был всего-навсего растерянным ребенком, не обладавшим каким-либо авторитетом. Я знал, что единственная причина, по которой я застрахован от такого же обращения, – это мой отец.
Раз в месяц нас позволяли навещать нашим родственникам. Питание в израильских тюрьмах оставляло желать лучшего, поэтому из дома нам обычно привозили еду и личные вещи. Поскольку мы с Акелем были из одного района, наши семьи приезжали одновременно.
После долгого оформления документов Красный Крест собирал членов семей заключенных из определенного района и сажал их в автобусы. От Рамаллы до «Мегидо» было всего два часа езды. Но поскольку автобусы останавливались на каждом КПП, где обыскивали всех пассажиров до единого, нашим семьям приходилось покидать дом в четыре утра, чтобы добраться до тюрьмы к полудню.
Как-то раз, после радостного свидания с сестрой, Акель вернулся в пятый сектор с пакетами привезенной из дома еды. Он был счастлив и понятия не имел, что его ждет. Сегодня пришел мой дядя Ибрахим читать лекцию, а это всегда было плохим знаком. Я узнал, что Ибрахим часто собирал всех вместе и проповедовал, чтобы обеспечить прикрытие аль-мадждовцам, когда они уводили кого-то на допрос. На этот раз этим «кем-то» стал Акель. Аль-мадждовец забрал у него передачку и отвел в палатку. Как только Акель исчез внутри палатки, для него началось самое страшное.
Я посмотрел на дядю. Почему он их не остановил? Он много раз сидел в тюрьме вместе с Акелем. Они страдали вместе. Акель готовил для него и заботился о нем. Мой дядя знал этого человека. Или, может, это потому, что Акель был бедным, тихим крестьянином из деревни, а мой дядя – горожанином?
Каковы бы ни были причины, но теперь Ибрахим Абу Салем сидел с аль-мадждовцами, смеялся и ел еду, которую сестра Акеля принесла для своего томящегося в неволе брата. А неподалеку другие члены ХАМАСа – арабы, палестинцы, мусульмане – загоняли иглы под ногти Акелю.
За следующие несколько недель я увидел Акеля всего пару раз. Голова и борода его были выбриты, взгляд прикован к земле. Он сильно исхудал и теперь выглядел как старик на пороге смерти.
Позже мне дали переписать его досье. Акель признался, что занимался сексом со всеми женщинами своей деревни, а также с ослами и другими животными. Я знал, что в этом нет ни слова правды, однако добросовестно переписал документ, и «Аль-Маджд» отправил бумаги на его родину. Сестра отреклась от него. Для соседей он стал изгоем.
Для меня аль-мадждовцы были гораздо хуже любых коллаборантов. Но при этом они были всесильны и оказывали влияние на жизнь заключенных в тюрьме. Я решил, что смогу использовать их для достижения собственных целей.
Главным в «Аль-Маджд» был Анас Расрас. Его отец был профессором колледжа на Западном берегу и близким другом дяди Ибрахима. Когда я только прибыл в «Мегидо», дядя попросил Анаса помочь мне освоиться и разобраться, что тут к чему. Анас родился в Хевроне около сорока лет назад, был очень скрытным, очень умным и очень-очень опасным. Он попадал под жесткий контроль Шин-Бет всякий раз, когда покидал тюрьму. У него почти не было друзей, но он, по крайней мере, никогда не участвовал в пытках. Из-за этого я стал уважать его и даже доверять ему.
Я рассказал Анасу, что согласился сотрудничать с израильтянами, чтобы стать двойным агентом, получить от них высокоэффективное оружие и возможность уничтожить их изнутри. Я спросил, сможет ли он мне помочь.
– Я должен это проверить, – ответил Анас. – Я никому не скажу, но подумаю.
– Что значит «подумаю»? Так ты поможешь мне или нет?
И зачем только я доверился этому человеку? Вместо того чтобы попытаться мне помочь, он немедленно рассказал о моем плане дяде Ибрахиму и нескольким аль-мадждовцам.
На следующее утро дядя пришел ко мне.
– Ты вообще соображаешь, что творишь?
– Не психуй. Ничего пока не случилось. У меня есть план. Ты не обязан в нем участвовать.
– Это очень опасно, Мусаб, для твоей репутации и репутации твоего отца, для репутации всей твоей семьи. Пусть другие занимаются таким, но не ты.
Он стал выспрашивать у меня подробности. Указала ли мне Шин-Бет контактное лицо внутри тюрьмы? Встречался ли я с тем-то израильтянином или с этим охранником? Что мне конкретно говорили? Что я конкретно сказал?
И чем дольше допрашивал меня дядя, тем больше я злился. В конце концов я не выдержал и просто взорвался:
– Почему бы тебе не сосредоточиться на своих религиозных делах и не отстраниться от «Аль-Маджд»? Эти люди мучают людей ни за что. И непонятно зачем. Слушай, мне больше нечего добавить. Я буду делать что хочу, а ты займись своими делами.
Я понимал, что в их глазах теперь выгляжу не очень хорошо. Я был практически уверен, что меня не будут пытать и даже допрашивать из уважения к отцу, но я видел, что дядя Ибрахим стал смотреть на меня с подозрением.
В тот момент я и сам начал в себе сомневаться.
Я понял, что поступил глупо, доверившись «Аль-Маджд». Может, я поступил не менее глупо, доверившись израильтянам? Они до сих пор ничего мне не сказали. И не дали никаких контактов. Может, они играют со мной в какую-то игру?
Я ушел к себе в палатку, чувствуя, что начинаю отключаться – как умственно, так и эмоционально. Я больше не мог никому доверять. Другие заключенные видели, что со мной творится что-то не то, но не понимали, что именно. Хотя аль-мадждовцы не стали распространяться о моем признании, с этой минуты они не сводили с меня глаз. Мне стало казаться, что теперь все смотрят на меня с подозрением. Точно так же и я начал подозревать всех. Все вместе мы жили в запертой клетке под открытым небом. Отсюда некуда было вырваться, здесь негде было спрятаться.
Время тянулось. Подозрения росли. Каждый день раздавались крики, каждую ночь кого-то пытали. ХАМАС пытал собственный народ! Как бы я ни хотел, но я просто не видел способа это оправдать.
Вскоре ситуация еще ухудшилась. Вместо одного человека под следствием оказались сразу трое. Как-то раз очень рано, примерно в четыре часа утра, через весь сектор пробежал парень. Он вскарабкался на забор, ограждающий периметр, и спустя двадцать секунд оказался за пределами лагеря, изодрав колючей проволокой всю одежду и плоть. Израильский охранник, стоявший на вышке, развернул в его сторону пулемет.
– Не стреляйте! – закричал парень. – Не стреляйте! Я не сбегаю. Я просто пытаюсь спастись от них!
И он указал на тяжело дышавшего аль-мадждовца, который пристально смотрел на него через забор. Солдаты выбежали за ворота, уложили заключенного на землю, обыскали и увели.
Так вот, значит, каков ХАМАС? И ислам?