1996

Воняло от нас невыносимо.

Волосы и бороды сильно отросли после трех месяцев без ножниц и бритвы. Одежда стала грязной. Понадобилось почти две недели, чтобы полностью избавиться от вони центра временного содержания. Тщательное мытье не помогало. Этот запах выветривался только со временем.

Большинство сидельцев начинали отбывать заключение с мивары, то есть с секции карантина перед переводом в более крупный блок. Однако некоторые заключенные, считавшиеся слишком опасными, чтобы находиться в общей зоне, жили в миваре годами. Неудивительно, что все они были связаны с ХАМАСом. Когда мы прибыли, некоторые из парней узнали меня и подошли нас поприветствовать.

Будучи сыном шейха Хасана, я привык, что меня узнавали, где бы я ни оказывался. Если он был королем, то я, очевидно, был принцем и наследником. И ко мне относились соответствующе.

– Мы слышали, тебя привозили сюда месяц назад. Кстати, здесь твой дядя. Он скоро придет тебя навестить.

Обед был горячий и сытный, хотя и не такой вкусный, как тот, что я ел, когда сидел с «пташками». Тем не менее я ощутил что-то вроде счастья. Несмотря на то что я находился в тюрьме, почувствовал себя практически свободным. А когда выдалось время побыть одному, то принялся размышлять о Шин-Бет. Я согласился работать с ними, но они до сих пор ничего мне не объяснили: ни как я буду с ними связываться, ни суть нашей совместной деятельности. Они просто бросили меня одного, даже не посоветовав, как себя вести. Я был совершенно растерян. Я больше не знал, кто я такой. И стал думать, что меня просто-напросто обманули.

Мивара состояла из двух больших бараков, или корпусов, – восьмого и девятого, уставленных койками. Бараки располагались буквой «Г» и вмещали по двадцать заключенных каждый. Во внутреннем углу этой «Г» был устроен прогулочный дворик с крашеным бетонным полом и сломанным столом для пинг-понга, который когда-то подарил тюрьме Красный Крест. На прогулку нас выпускали дважды в день.

Моя кровать стояла в дальнем конце девятого корпуса, прямо возле санузла. В нашем бараке было два общих туалета и два душа. Каждый туалет представлял собой простую дырку в полу, над которой мы стояли или сидели на корточках, после чего можно было обмыться водой из ведра. Поскольку было жарко и влажно, зловоние стояло ужасное.

Собственно говоря, так воняло во всем помещении. Парни болели и кашляли, некоторые не удосуживались принимать душ. У всех изо рта неприятно пахло. Слабый вентилятор не справлялся с сигаретным дымом, еще и окон в бараке не было.

Каждый день нас будили в четыре утра, чтобы мы могли подготовиться к предрассветной молитве. Стоя в очереди с полотенцами, мы выглядели так, как выглядят мужчины ранним утром, и вдыхали запах, каким пахнут мужчины, когда нет вентиляции. Потом наступало время вуду́. Чтобы правильно совершить исламский ритуал омовения, мы мыли руки до запястья, полоскали рот и втягивали воду в ноздри. Затем протирали лица обеими руками ото лба до подбородка и от уха до уха, мыли руки до локтей и один раз влажной рукой протирали голову ото лба к затылку. Наконец, мы мочили пальцы и протирали уши внутри и снаружи, обтирали шею и обмывали обе ступни до щиколоток. Затем весь процесс повторялся еще два раза.

В 4:30 все заканчивали, и имам – крупный, крепкий человек с огромной бородой – пропевал азан. Затем он читал Аль-Фатиху (вступительную суру, или главу, из Корана), и мы совершали четыре ракаата (повторение молитв и поз стоя, на коленях и в поклонах).

Мы, заключенные, в большинстве своем были мусульманами, связанными с ХАМАСом или с «Исламским джихадом», так что для нас это было, в общем-то, делом привычным. Однако даже те, кто состоял в светских или коммунистических организациях, обязаны были вставать в одно время с нами, даже если они не молились. Естественно, никакой радости им это не доставляло.

Один парень отсидел примерно половину пятнадцатилетнего срока. Он терпеть не мог всю эту исламистскую рутину, и каждое утро требовались немыслимые усилия, чтобы поднять его с койки. Некоторые из заключенных толкали его, били кулаками и кричали: «Проснись!» Иногда приходилось выливать ему на голову воду. Мне было жаль его. Все это – омовение, молитвы и чтение сур – занимало около часа. Затем заключенные возвращались в койки. Никаких разговоров. Тихий час.

Мне всегда было трудно снова заснуть, и обычно я лежал до семи без сна. К тому времени, когда я наконец задремывал, кто-нибудь кричал: «Адад! Адад!» [«Подсчет! Подсчет!»] – предупреждение, что пора готовиться к процедуре «подсчета голов».

Мы садились на койках спиной к пересчитывавшему нас израильскому солдату, поскольку он был безоружен. Процедура занимала всего пять минут, после чего нам разрешали снова лечь спать.

– Джалса! Джалса! – кричал эмир в 8:30.

Подходило время для собраний, которые ХАМАС и «Исламский джихад» проводили дважды в день. Не приведи Аллах, чтобы они позволили кому-то из нас поспать пару часов кряду. Постепенно все это начинало по-настоящему раздражать. И снова выстраивалась очередь в туалеты, чтобы все успели подготовиться к девятичасовой джалсе.

В первую дневную джалсу ХАМАСа мы изучали правила чтения Корана. Я, в общем-то, знал все от отца, но большинство заключенных знакомились с этим впервые. Вторая ежедневная джалса посвящалась больше самому ХАМАСу – нашей самоорганизации и поддержанию дисциплины внутри тюрьмы, объявлениям о новоприбывших и новостям о том, что происходит на воле. Ни о каких тайнах или коварных планах речи не шло – только самые обычные новости.

После каждой джалсы мы частенько коротали время за просмотром телевизора, установленного в дальнем конце барака, напротив туалетов. Однажды утром я смотрел мультфильм, как вдруг началась реклама.

БАММ!

Перед телевизором упала и закрыла экран большая деревянная доска.

Я подпрыгнул от неожиданности и стал озираться.

– Что это было?!

Несколько секунд спустя я понял, что доска была прикреплена к тяжелой веревке, свисавшей с потолка. Другой конец веревки крепко держал заключенный, сидевший в противоположном конце барака. Его задача, по-видимому, состояла в том, чтобы отслеживать нечистое в телевизионной передаче и вовремя опускать доску перед экраном, чтобы мы это не увидели.

– Зачем ты уронил доску? – спросил я.

– Ради твоей же защиты, – грубо ответил мужчина.

– Защиты? От чего?

– От девушки в рекламе, – объяснил «цензор». – На ней не было головного платка.

Я повернулся к эмиру.

– Он это серьезно?

– Разумеется, серьезно, – ответил эмир.

– Но у нас у всех дома есть телевизоры, и там мы ничем подобным не занимаемся. Зачем это устраивать здесь?

– Пребывание в тюрьме сопряжено с особыми испытаниями, – объяснил эмир. – Здесь нет женщин. То, что показывают по телевизору, может вызывать у заключенных определенные проблемы и приводить к таким отношениям между ними, какие мы ни в коем случае одобрить не можем. Таково правило, и мы его соблюдаем.

Конечно, не все соблюдали правило одинаково. То, что нам разрешалось смотреть, во многом зависело от того, кто держал веревку. Если парень был из Хеврона, то он прикрывал доской даже героиню мультфильма без шарфа, а если из либеральной Рамаллы, то мы видели гораздо больше. Держать веревку по очереди должны были все, но я в этой глупости участвовать отказался.

После обеда следовала полуденная молитва, за которой – еще один тихий час. Большинство заключенных в это время дремали. Я обычно читал книгу. А вечером разрешалось немного погулять во дворике или пообщаться.

Для парней из ХАМАСа жизнь в тюрьме была организована довольно скучно. Нам не разрешали играть в карты. Мы должны были ограничиваться чтением Корана или исламских книг. Внутри других группировок свободы было гораздо больше.

Наконец однажды днем появился мой двоюродный брат Юсеф, которому я очень обрадовался. Израильтяне выдали нам несколько машинок для стрижки, и мы обрили ему голову, чтобы избавить от запаха центра временного содержания.

Юсеф не был членом ХАМАСа, он был социалистом. Он не верил в Аллаха, но и не разуверился в Боге, а значит, достаточно подходил для вступления в «Демократический фронт освобождения Палестины». ДФОП хотел строить палестинское государство, в отличие от ХАМАСа и «Исламского джихада», которые боролись за ислам.

Через несколько дней после приезда Юсефа меня навестил дядя Ибрахим Абу Салем. Он уже два года находился под административным арестом, хотя никаких официальных обвинений ему так и не предъявили. И поскольку он представлял опасность для Израиля, его продержат в заключении еще долго. Как особо важному члену ХАМАСа, дяде Ибрахиму разрешалось свободно перемещаться между миварой и основным палаточным лагерем, а также заходить в любую часть спецзоны. Пользуясь привилегированным положением, он пришел в мивару проведать родного племянника, убедиться, что со мной все в порядке, и принес немного новой одежды – нехарактерный жест заботы от человека, который бил меня и бросил нашу семью на произвол судьбы, когда отца посадили в тюрьму.

При росте почти шесть футов[20] Ибрахим Абу Салем был весьма яркой личностью. Из-за внушительного живота, свидетельствующего о его пристрастии к еде, он был похож на жизнерадостного гурмана. Но я знал его, как никто другой. Дядя Ибрахим был подлым, эгоистичным человеком, склонным ко лжи и лицемерию, – то есть полной противоположностью моему отцу.

Тем не менее в стенах «Мегидо» с дядей Ибрахимом обращались как с королем. Его уважали все заключенные независимо от фракции – за возраст, за способность к преподаванию, за работу в университетах, а также за политические и академические достижения. Его визитами обычно пользовались старосты тюремных крыльев, обращаясь с просьбой прочитать заключенным лекцию.

Всем нравилось слушать выступления Ибрахима. В эти минуты он становился похож не столько на лектора, сколько на артиста. Ему нравилось веселить слушателей, и, даже когда он рассказывал об исламе, ему удавалось доносить его суть простым, доступным каждому языком.

Однако в этот день не смеялся никто. Все сидели молча, широко раскрыв глаза, пока Ибрахим яростно вещал о коллаборантах: о том, как они обманывали и ставили в трудное положение своих родных, становясь врагами палестинского народа. Он говорил так, что у меня возникло ощущение, будто он обращался прямо ко мне: «Если ты что-то скрываешь от меня, Мусаб, то лучше всего рассказать об этом прямо сейчас».

Конечно, я не стал ничего говорить. Даже если бы Ибрахим подозревал о моей связи с Шин-Бет, то он не осмелился бы заявить об этом в лицо сыну шейха Хасана Юсефа.

– Если что-нибудь понадобится, – сказал он перед уходом, – просто дай мне знать. А я постараюсь, чтобы тебя переселили ко мне поближе.

Это было летом 1996 года. Мне было всего восемнадцать, а я чувствовал себя так, будто за последние месяцы прожил несколько жизней. Через пару недель в девятый корпус зашел шэвиш, то есть представитель заключенных, и крикнул: «Восемьсот двадцать третий!» Я поднял глаза, удивленный, что услышал свой номер. Затем шэвиш назвал еще три или четыре номера и велел всем нам собирать вещи.

Когда мы вышли из мивары в пустыню, жара обдала меня, словно дыхание дракона, да так сильно, что на мгновение закружилась голова. Впереди, насколько я мог видеть, не было ничего, кроме верхушек больших коричневых палаток. Мы прошли мимо первого сектора, затем второго и третьего. Сотни заключенных подбегали к высокому забору из сетки-рабицы, чтобы взглянуть на вновь прибывших. Когда мы дошли до пятого сектора, ворота распахнулись. Более полусотни человек столпились вокруг нас, все обнимали и пожимали нам руки.

Нас отвели в административную палатку и снова спросили, к каким организациям мы принадлежим. Затем меня отвели в палатку ХАМАСа, в которой меня принял и пожал руку эмир.

– Добро пожаловать. Рад тебя видеть. Мы тобой очень гордимся. Мы подготовим для тебя постель, выдадим полотенца и все прочее необходимое. – Затем эмир добавил с типично тюремным юморком: – Просто устраивайся получше и наслаждайся.

В каждом секторе тюрьмы стояло двенадцать палаток. В каждой размещалось двадцать коек и шкафчики для хранения вещей. Максимальная вместимость сектора: двести сорок заключенных. Представьте себе прямоугольник, окаймленный колючей проволокой. Пятый сектор был разделен на четверти. Стена, увенчанная колючей проволокой, разрезала участок пополам с севера на юг, низкий забор – с востока на запад.

В первом и втором квадрантах (верхние правый и левый) размещалось по три палатки ХАМАСа в каждом. В третьем квадранте (нижний правый) стояло четыре палатки – по одной для ХАМАСа, ФАТХа, «Исламского джихада» и одна для ДФОП/НФОП. В четвертом квадранте (нижний левый) располагались две палатки – одна для ФАТХа и одна для ДФОП/НФОП.

Кроме жилых палаток, в четвертом квадранте также были кухня, туалеты, душевые, зона для шэвишей и работников кухни, а также чаши для омовения. Мы выстроились рядами для молитвы на открытой площадке во втором квадранте. И конечно же, на каждом углу маячили сторожевые вышки. Главные ворота в пятый сектор находились между третьим и четвертым квадрантами.

Еще одна деталь: в низком заборе, разрезавшем сектор с востока на запад, были ворота между первым и третьим квадрантами, а также между вторым и четвертым. Бо́льшую часть дня они оставались открытыми, пока не наступало время «подсчета голов». Затем ворота закрывались, чтобы тюремщики могли изолировать половину сектора за раз.

Меня определили в палатку ХАМАСа в верхнем углу первого квадранта, третья койка справа. После первого «подсчета голов» мы сидели и общались, когда вдруг раздался далекий крик: «Барид йа муджахеддин! Барид! [Письмо от борцов за свободу! Письмо!]»

Кричал саваэд из соседнего сектора, о чем-то предупреждая. Саваэды были агентами подразделения безопасности ХАМАСа внутри тюрьмы, которые передавали сообщения из одного сектора в другой. Название произошло от арабских слов, означающих «бросок рукой».

Услышав призыв, из палаток выскочили несколько парней и стали смотреть в небо, подняв руки. Словно по сигналу в подставленные ладони одного из них упал мяч, который, казалось, прилетел из ниоткуда. Именно таким образом лидеры ХАМАСа в нашем секторе получали закодированные приказы или информацию от предводителей других секторов. Этот метод связи использовала каждая палестинская организация в тюрьме. У каждой было свое кодовое название, поэтому, когда звучал голосовой сигнал, соответствующие «кетчеры» понимали, что пора бежать в зону приземления «почты».

Снаряды изготавливались из хлеба, размягченного водой. Внутрь засовывали сообщение, после чего тесто скатывали в шарик размером с мяч для софтбола[21] и высушивали, пока оно не затвердеет. Само собой, в качестве «почтальонов» выбирались только лучшие «питчеры»[22] и «кетчеры».

Суета закончилась так же быстро, как началась. Подошло время обеда.