Весь день открывались и закрывались двери – это таскали заключенных в грязных мешках на головах с одного допроса на другой. Избивали, снимали и надевали наручники, задавали вопросы. Бывало, что допрашивающий сильно встряхивал заключенного. После десятка таких встряхиваний заключенный обычно терял сознание. Наручники снимались и надевались, допросы шли безостановочно. Двери открывались и закрывались…
Каждое утро нас отводили на две минуты к синему подносу с завтраком, а вечером – на две минуты к оранжевому подносу с ужином. И так час за часом. День за днем. Синий поднос с завтраком. Оранжевый поднос с ужином. Очень скоро я стал с нетерпением ждать приемов пищи – не потому, что мне хотелось есть, а просто ради возможности постоять прямо.
А вечерами, после окончания кормежки, двери открываться и закрываться переставали. Следователи расходились по домам. Рабочий день заканчивался. И начиналась бесконечная ночь. Люди плакали, стонали и кричали. Они больше не походили на людей. Некоторые даже не понимали, что говорят. Мусульмане читали аяты из Корана и молили Аллаха дать им сил. Я тоже молился, но сил у меня не прибавлялось. Я думал о глупом Ибрахиме, о дурацком оружии и его идиотских звонках на сотовый моего отца.
Я думал об отце. Мое сердце сжалось, когда я понял, что он, должно быть, пережил в заключении. Но я хорошо знал характер отца. Даже под пытками и унижениями он принял бы свою участь спокойно и с легкой душой. Возможно, он даже подружился с охранниками, которым было велено его избивать. Наверняка он отнесся к ним как к людям и принялся с неподдельным интересом расспрашивать их о происхождении, семьях и увлечениях.
Отец был идеальным примером смирения, любви и преданности. Несмотря на рост всего в пять футов семь дюймов[19], он был на голову выше всех людей, которых я когда-либо встречал. Я мечтал быть похожим на него, но и понимал, что мне предстоит еще очень долгий путь.
Однажды днем обычный распорядок был неожиданно прерван. Вошедший в камеру охранник отстегнул меня от стула. Я знал, что еще слишком рано для ужина, но не стал задавать вопросов. Я был готов пойти куда угодно – даже в ад! – только бы встать поскорее с этого ненавистного стульчика. Меня отвели в маленький кабинет, где снова приковали, но на этот раз к стулу обычному. В комнату вошел офицер Шин-Бет и осмотрел меня с головы до ног. Хотя боль меня уже не терзала, как прежде, но я догадывался, что на лице до сих пор были заметны следы от прикладов.
– В чем дело? – спросил офицер. – Что случилось с твоим глазом?
– Меня избили.
– Кто?
– Солдаты, которые привезли сюда.
– Но это запрещено. Это противозаконно. Я разберусь и выясню, что произошло.
Он выглядел чрезвычайно уверенным в себе и общался со мной довольно уважительно. Я подумал, уж не игра ли это, чтобы заставить меня заговорить?
– У тебя скоро экзамены. Почему ты здесь?
– Я не знаю.
– Нет, знаешь. Ты не дурак, но и мы не глупы. Я Луэй, капитан Шин-Бет, куратор твоего района. Я знаю все о твоей семье и соседях. И я знаю все о тебе.
Он действительно знал. Очевидно, он изучил каждого человека у нас в районе. Он знал, кто где работает, в какие школы ходят их дети и какие предметы изучают, у чьей жены только что родился ребенок и даже, без сомнения, вес новорожденного. Словом, все.
– У тебя есть выбор. Сегодня я долго ехал сюда, чтобы просто сесть с тобой и поговорить. Сомневаюсь, что другие следователи ведут себя столь же любезно.
Я внимательно вглядывался в лицо этого светлокожего блондина, пытаясь понять, о чем он думает. Луэй говорил со спокойствием, подобного которому я никогда прежде не видел. Выражение лица его было добрым, он будто даже немного беспокоился за меня. Я подумал, не часть ли это израильской тактики: сначала деморализовать заключенного побоями, а потом обращаться с ним по-человечески, чтобы он расчувствовался и заговорил.
– Что вы хотите узнать? – спросил я.
– Слушай, ты же сам понимаешь, зачем мы тебя сюда привезли. Ты должен выложить абсолютно все, что тебе известно.
– Я вообще не понимаю, о чем вы говорите.
– Ладно, тогда облегчу тебе задачу.
На белой доске, стоявшей позади стола, он написал всего три слова: ХАМАС, оружие, организация.
– Давай, расскажи мне о ХАМАСе. Что ты знаешь о нем? Насколько ты вовлечен?
– Я ничего не знаю.
– Ты слышал что-нибудь об оружии, которое у них есть: откуда его привозят, каким образом получают?
– Не знаю.
– Что ты можешь сказать об исламском молодежном движении?
– Ничего.
– Ладно. Как хочешь. Я не знаю, как тебя убедить, но ты, как ни крути, выбираешь неверный путь… Принести что-нибудь поесть?
– Нет. Я не хочу есть.
Луэй вышел из комнаты и через несколько минут вернулся с дымящейся тарелкой курицы с рисом и небольшой плошкой супа. Аромат шел такой чудесный, что у меня против воли заурчало в животе. Несомненно, эта еда готовилась не для заключенных.
– Прошу тебя, Мусаб, поешь. Не пытайся казаться круче всех. Просто поешь и немного расслабься. Знаешь, я давно знаком с твоим отцом. Он хороший человек. И не фанатик. Мы даже не понимаем, зачем вы навлекли на себя все эти неприятности. Мы не хотим вас мучить, но вы должны осознать, что вы выступаете против Израиля. Израиль – маленькая страна, и нам приходится себя защищать. Мы никому не можем позволить причинять вред гражданам Израиля. Наш народ достаточно настрадался за свою историю, и мы теперь не станем проявлять жалость к тем, кто пытается навредить ему.
– Я не причинил вреда ни одному израильтянину. А вы мучаете нас. Вы арестовали моего отца.
– Да. Он хороший человек, но он против Израиля. Он вдохновляет людей на борьбу против Израиля. Вот почему нам пришлось посадить его в тюрьму.
Похоже, Луэй действительно верил, что я опасен. Из разговоров с другими людьми, побывавшими в израильских тюрьмах, я знал, что с палестинцами не всегда обращались так жестоко, как со мной. И не всех допрашивали с таким тщанием.
Но я не знал тогда, что почти одновременно со мной был арестован Хасан Саламе.
Саламе организовал множество терактов в отместку за убийство искусного изготовителя бомб Яхьи Айяша. И когда прослушка Шин-Бет услышала, как я разговариваю с Ибрахимом по мобильному телефону своего отца об оружии, они предположили, что я работаю не один. Более того, они были уверены, что меня завербовали в «Бригады аль-Кассам».
Наконец Луэй сказал:
– Это первый и единственный раз, когда я делаю тебе предложение. Потом я уйду. У меня хватает других дел. Мы могли бы разрешить эту проблему с тобой прямо сейчас. Мы бы что-нибудь придумали. Тебе нет необходимости проходить через все допросы. Ты всего лишь ребенок, и тебе нужна помощь.
Да, я хотел быть опасным и вынашивал опасные идеи. Но, судя по всему, не очень годился на роль радикала. Я устал от маленького пластикового стула и вонючих мешков. Очевидно, израильская разведка возложила на меня неоправданно большие надежды. В общем, я рассказал ему всю историю покупки мной оружия, умолчав о том, что хотел вооружиться, чтобы убивать израильтян. Я сказал, что купил оружие, чтобы помочь своему другу Ибрахиму защищать семью.
– Выходит, оружие у тебя все-таки есть?
– Да, есть.
– И где же оно?
Я пожалел, что оно не лежало у меня дома, потому что я бы с радостью сдал его израильтянам. А теперь мне пришлось втягивать сюда и моего двоюродного брата.
– Ну хорошо, дело вот в чем: оружие лежит у того, кто не имеет к этому никакого отношения.
– У кого?
– У моего двоюродного брата Юсефа. Он женат на американке, и у них скоро родится очередной ребенок.
Я надеялся, что они примут во внимание его семейное положение и всего лишь заберут оружие. Но никогда ничего не бывает так просто.
Пару дней спустя я услышал возню по другую сторону стены. Я наклонился к проржавевшей трубе, соединявшей мою камеру с соседней.
– Эй, – позвал я, – там кто-нибудь есть?
Тишина.
А потом…
– Мусаб?
Что?! Я не мог поверить своим ушам. Это был мой двоюродный брат!
– Юсеф? Это ты?
Я так взволновался, услышав его голос. Сердце бешено заколотилось. Это же Юсеф! А потом он стал проклинать меня:
– Зачем ты это сделал? У меня семья…
Я заплакал. Мне так хотелось поговорить с кем-нибудь по-человечески, пока я сидел в тюрьме. Теперь мой родственник сидел по другую сторону стены и кричал на меня. И тут меня осенило: израильтяне нас подслушивают! Они посадили Юсефа в соседнюю камеру, чтобы можно было услышать наш разговор и выяснить, говорю ли я правду. Меня это устраивало. Я сказал Юсефу, что хотел, чтобы оружие могло защитить нашу семью, и оттого-то не ждал подвоха.
Как только в Шин-Бет поняли, что моя история правдива, они перевели меня в другую камеру. Снова оставшись один, я стал думать о том, как испортил жизнь двоюродному брату, как причинил боль семье и как выбросил на ветер двенадцать лет учебы в школе – и все потому, что доверился такому болвану, как Ибрахим!
В новой камере я провел несколько недель, не общаясь ни с кем. Охранники подсовывали еду под дверь, не говоря мне ни слова. Я даже начал скучать по Леонарду Коэну. Мне нечего было читать, и единственное ощущение течения времени давала ежедневная смена цветных подносов с едой. Кроме как думать и молиться, здесь делать было совершенно нечего.
Наконец однажды меня опять отвели в кабинет, где меня снова ждал Луэй.
– Если ты решишь сотрудничать с нами, Мусаб, я сделаю все возможное, чтобы вытащить тебя из тюрьмы.
Момент надежды. Может, мне удастся заставить его думать, будто я собираюсь сотрудничать, и тогда он поможет мне отсюда выбраться?
Мы немного поговорили на отвлеченные темы. Затем он сказал:
– Что, если я предложу тебе работать на нас? Заметь: израильские лидеры стали встречаться с палестинскими. Они долго не переваривали друг друга, а теперь пожимают друг другу руки и ужинают вместе.
– Ислам запрещает мне работать с вами.
– В какой-то момент, Мусаб, даже твой отец придет, сядет и поговорит с нами, и мы ответим ему взаимностью. Надо работать вместе и нести людям мир.
– Разве так несут мир? Мир настанет, когда закончится оккупация.
– Нет, мир приносят смелые люди, которые хотят перемен.
– Я так не думаю. Такой мир не стоит ничего.
– Ты боишься, что тебя убьют как коллаборанта?
– Дело не в этом. После всех пережитых нами страданий я никогда не смогу просто сесть и поговорить с вами как с другом, не говоря уже о работе вместе. Для меня это недопустимо. Это противоречит всему, во что я верю.
Я по-прежнему ненавидел все, что наблюдал вокруг себя: оккупацию, Палестинскую администрацию. Я и радикалом стал лишь потому, что хотел что-нибудь разрушить. Но именно это побуждение ввергло меня в весь этот кошмар. И вот я сижу в израильской тюрьме и смотрю на человека, который предлагает поработать с ними. И я знаю, что если соглашусь, то мне придется заплатить ужасную цену – как в этой жизни, так и в следующей.
– Хорошо, я должен подумать, – услышал я собственный голос.
Вернувшись в камеру, я стал думать о предложении Луэя. Мне рассказывали истории о людях, которые соглашались работать на израильтян, но оставались двойными агентами. Они убивали своих кураторов, забирали у них оружие и использовали любую возможность, чтобы навредить израильтянам еще больше. Если я скажу Луэю «да», то он, скорее всего, меня отпустит. В этот раз он, вероятно, даже даст мне возможность обзавестись настоящим оружием, и этим же оружием я потом убью его!
Внутри меня бушевало пламя ненависти. Я хотел отомстить солдату, который так жестоко избивал меня. Я хотел отомстить Израилю. Даже если это будет стоить мне жизни.
Но работать на Шин-Бет намного рискованнее, чем покупать оружие. Наверное, мне стоит забыть о предложении, спокойно отсидеть в тюрьме, вернуться домой и к учебе, оставаться с матерью и заботиться о братьях и сестрах.
На следующий день охранник в последний раз отвел меня в кабинет, куда через несколько минут вошел Луэй.
– Как дела? Смотрю, выглядишь намного лучше. Хочешь чего-нибудь выпить?
Затем мы сидели и пили кофе, как два старых добрых друга.
– А что, если меня убьют? – спросил я, хотя на самом деле меня это не волновало.
Я просто хотел заставить его думать, будто переживаю, – чтобы показаться ему убедительнее.
– Позволь мне кое-что рассказать тебе, Мусаб, – ответил Луэй. – Я служу в Шин-Бет уже восемнадцать лет, и за все это время столкнулся лишь с одним случаем разоблачения. Все те люди, о которых ты слышал, будто их убили за предательство, не имели к нам никакого отношения. Их убивали, потому что они казались подозрительными, – у них не было семей, или они вели себя странно. О тебе же никто не узнает. Мы обеспечим тебе такое прикрытие, что тебя невозможно будет вскрыть. Мы будем защищать тебя и заботиться о тебе.
Я долго смотрел на Луэя.
– Ну хорошо. Я согласен, – сказал я. – Теперь вы меня отпустите?
– Рад это слышать! – ответил Луэй и широко улыбнулся. – К сожалению, прямо сейчас освободить мы тебя не сможем. Поскольку тебя и твоего двоюродного брата арестовали сразу после задержания Саламе, эта история не сходит с первых полос «Аль-Кудс» [главной палестинской газеты]. Все думают, что вас арестовали, потому что вы были связаны с террористом. Если ты выйдешь так скоро, у людей возникнут вопросы, а не коллаборант ли ты, и тебя убьют. Лучший способ тебя защитить – это закрыть в тюрьме… но ненадолго, не переживай. Я посмотрю, действует ли сейчас какое-нибудь соглашение об обмене или об освобождении заключенных, которое можно было бы использовать, чтобы тебя вызволить. Уверен, как только туда впишут твое имя, о тебе позаботится сам ХАМАС, тем более что ты сын Хасана Юсефа. Так что увидимся, когда ты будешь уже на свободе.
Меня отвели обратно в камеру, где я просидел еще пару недель. Я не мог дождаться, когда выйду из «Маскобийи». Наконец однажды утром за мной пришел охранник. Он застегнул на мне наручники, но на этот раз спереди. И никакого больше вонючего мешка. Впервые за сорок пять дней я увидел солнце и вдохнул свежий воздух с воли. Я глубоко задышал, наполняя легкие и радуясь ветерку на лице. Я забрался в фургон «Форд» и даже сел на сиденье. Стоял жаркий летний день, металлическая скамья, к которой меня приковали наручниками, нагрелась так, что обжигала, но мне было все равно. Я чувствовал себя свободным!
Два часа спустя мы подъехали к тюрьме «Мегидо», но нам пришлось сидеть в фургоне еще час, ожидая, когда разрешат войти. Как только нас наконец впустили, первым делом меня осмотрел тюремный врач и объявил, что со мной все в порядке. Я принял душ с настоящим мылом, мне выдали чистую одежду и туалетные принадлежности. В обеденный перерыв я впервые за несколько недель поел горячую пищу.
Затем меня спросили, к какой организации я принадлежу.
– ХАМАС, – ответил я.
В израильских тюрьмах каждой организации разрешалось контролировать своих членов. Расчет был на то, что это либо упростит решение некоторых социальных проблем, либо, наоборот, спровоцирует еще больший конфликт между группировками. Если заключенные направят гнев друг на друга, то у них останется меньше сил для борьбы с израильтянами.
При поступлении в новую тюрьму все заключенные должны были заявлять о своей принадлежности. Каждый должен был обязательно что-то выбрать: ХАМАС, ФАТХ, «Исламский джихад», «Народный фронт освобождения Палестины» (НФОП), «Демократический фронт освобождения Палестины» (ДФОП) или что-то менее популярное. Никто не мог оставаться сам по себе. Тем заключенным, которые на самом деле ни к кому не принадлежали, давали несколько дней на выбор организации. Так сложилось, что в тюрьме «Мегидо» ХАМАС оказался самой сильной и многочисленной группировкой. ХАМАС устанавливал правила, и всем остальным приходилось к ним приспосабливаться.
Когда я вошел, другие заключенные тепло приветствовали меня, похлопывали по спине и поздравляли со вступлением в их ряды. Вечером мы сели в круг и стали делиться своими историями. Однако через некоторое время я стал чувствовать себя слегка неуютно. Один из парней, бывший кем-то вроде лидера среди заключенных, начал задавать много вопросов – слишком много вопросов. Несмотря на то что он был эмиром – авторитетным представителем ХАМАСа в тюрьме, – мне было трудно ему доверять. К тому времени я был уже достаточно наслышан о «пташках», то есть о тюремных стукачах.
«Если он шпионит для Шин-Бет, – думал я, – то почему не доверяет мне? Ведь я теперь вроде как один из них?»
Я решил подстраховаться и не говорить ничего сверх того, что уже сказал на допросах в центре временного содержания.
В тюрьме «Мегидо» я пробыл две недели, молясь, постясь и читая Коран. Когда появились новые заключенные, я предупредил их об эмире.
– Будьте осторожны, – сказал я. – Этот парень и его дружки, похоже, «поют».
Вновь прибывшие немедленно рассказали эмиру о моих подозрениях, и на следующий день меня отправили обратно в «Маскобийю». Утром меня привели в кабинет для допросов.
– Как провел время в «Мегидо»? – спросил Луэй.
– Довольно мило, – мрачно ответил я.
– Знаешь, не каждый способен распознать «пташку» при первой встрече. Теперь иди и отдыхай. Скоро мы отправим тебя обратно, чтобы ты провел там еще немного времени. А однажды мы сделаем что-нибудь вместе.
«Ага, однажды я выстрелю тебе в голову», – думал я, наблюдая, как Луэй уходит.
Я гордился, что меня посещают такие радикальные мысли.
В центре временного содержания я провел еще двадцать пять дней, но в этот раз сидел в камере с тремя другими заключенными, среди которых был и мой двоюродный брат Юсеф. Мы коротали время за разговорами, рассказывая друг другу о себе. Один из парней признался нам, что кого-то убил. Другой принялся хвастаться, что посылал на дело террористов-смертников. У каждого нашлась какая-нибудь своя интересная история. Мы сидели кру́гом, молились, пели и пытались как-то развлечься. Все что угодно, лишь бы поменьше думать об этих мрачных стенах. Как ни крути, но люди не должны сидеть в таких местах.
В конце концов всех нас, кроме моего двоюродного брата, перевезли в «Мегидо». Но в этот раз нас не собирались подсаживать к «пташкам», нас направили в настоящую тюрьму. И с этого момента для меня уже ничто никогда не станет прежним.