1996

Несмотря на все мои старания, израильские силы безопасности меня настигли. Они прослушивали мои разговоры с Ибрахимом, и вот я здесь – в наручниках, с завязанными глазами, лежу на полу армейского джипа возле заднего сиденья и пытаюсь хоть как-то увернуться от ударов прикладами.

Джип остановился. Казалось, мы ехали несколько часов. Когда солдаты подняли меня и потащили вверх по лестнице, наручники так глубоко врезались в запястья, что я перестал чувствовать руки. Повсюду вокруг я ощущал движения людей и слышал крики на иврите.

Меня привели в маленькую комнату, где сдернули повязку с глаз и сняли наручники. Щурясь от света, я попытался понять, где нахожусь. Комната была пуста, только в углу стоял небольшой письменный стол. Я стал гадать, что еще приготовили для меня военные. Допросят? Продолжат бить? Будут пытать? Думать долго не пришлось. Всего через несколько минут дверь открылась, и в комнату вошел молодой солдат. У него было кольцо в носу и русский акцент, который я узнал. Это был один из тех солдат, которые избивали меня в джипе. Он велел идти за ним и повел по длинным извилистым коридорам. Мы оказались в еще одном маленьком кабинете. На старом письменном столе стояли компьютер и небольшой телевизор. Рядом лежала манжета с манометром для измерения артериального давления. Как только я вошел, в ноздри ударила невыносимая вонь. Я сглотнул, уверенный, что меня сейчас опять вырвет.

Следом за нами вошел мужчина в медицинском халате, выглядевший усталым и несчастным. Он, казалось, удивился, увидев мое разбитое лицо и безобразно распухший глаз. Но если его и беспокоило мое самочувствие, то он, конечно, никак этого не проявил. Мне доводилось встречать ветеринаров, которые были куда добрее к животным, чем этот врач по отношению ко мне.

Вошел охранник в полицейской форме. Он развернул меня, снова надел наручники и натянул на голову темно-зеленый мешок. Я тут же нашел источник зловония. Мешок смердел так, будто его никогда не стирали. Пахло нечищеными зубами и смрадным дыханием сотен заключенных. Меня вырвало, и я старался поменьше дышать. Но каждый раз, когда приходилось вдыхать воздух, я засасывал грязную тряпку в рот. Меня охватила паника, я почувствовал, что задохнусь, если не смогу снять с себя мешок.

Охранник обыскал меня, забрав все, включая ремень и шнурки от ботинок. Затем ухватил за мешок и потащил по коридорам. Поворот направо. Налево. Еще раз налево. Направо. Снова направо. Я не знал, где я и куда меня ведут.

Наконец мы остановились, и я услышал, как он ищет ключ. Затем он открыл дверь, на слух показавшуюся мне толстой и тяжелой.

– Ступеньки, – сказал он.

Я на ощупь спустился на несколько ступенек. Сквозь ткань я сумел разглядеть что-то вроде мигалки – вроде тех, что стоят на крышах полицейских машин.

Охранник снял мешок, и я понял, что стою перед занавеской. Справа от себя я увидел корзину с такими же темно-зелеными мешками. Мы подождали несколько минут, пока голос с другой стороны занавески не разрешил нам войти. Охранник защелкнул кандалы у меня на лодыжках и надел на голову другой мешок. Затем схватил за него и потащил меня вперед, за занавески.

Холодный воздух вырывался из вентиляционных отверстий, откуда-то издалека доносилась музыка. Должно быть, я шел по очень узкому коридору, потому что постоянно задевал стены плечами. У меня кружилась голова, я изнемог и шел из последних сил. И вот мы снова остановились. Солдат открыл дверь и втолкнул меня внутрь. Затем он снял мешок и вышел, заперев за собой тяжелую дверь.

Я огляделся, второй раз за сегодня изучая обстановку. Площадь камеры оказалась около шести квадратных футов – места хватало только для небольшого матраса и двух одеял. Тот, кто занимал камеру до меня, скатал одно одеяло, сделав из него подушку. Я сел на матрас. Он был липким, а одеяла пахли не лучше, чем мешки. Я прикрыл нос воротником рубашки, однако от моей собственной одежды несло рвотой. С потолка свисала одинокая тусклая лампочка, но выключателя нигде не было видно.

Небольшое отверстие в двери было единственным в комнате оконцем. Воздух был спертый, пол мокрый, бетон покрыт плесенью. Повсюду кишели насекомые. Все было грязным, полусгнившим и омерзительным на вид.

Я просто сел и долго сидел, не зная, что делать. В какой-то момент мне захотелось в туалет, и я встал, чтобы воспользоваться ржавым унитазом в углу. Закончив, я нажал на ручку смыва и тут же пожалел об этом. Отходы не смылись в отверстие, вместо этого они выплеснулись на пол и впитались в матрас.

Я сел в единственном оставшемся сухом углу и попытался собраться с мыслями. Ну и местечко для ночлега! Глаз пульсировал и горел. Из-за сильной вони было невозможно дышать. Жара в камере стояла невыносимая, отчего вся моя пропитанная потом одежда так и липла к телу.

Я давно ничего не ел и не пил, кроме козьего молока у нас дома. И даже оно теперь скисало на моей рубашке и брюках. Из стены торчала труба с краном, и я повернул его, надеясь, что оттуда польется вода. Однако из крана вытекла лишь вязкая коричневая жижа.

Который теперь час? Они хотят продержать меня здесь до утра?

В голове стучало. Я понимал, что не смогу заснуть. Единственное, что мне было доступно, – это вознесение молитв Аллаху.

«Защити меня, – просил я. – Не дай мне пропасть и поскорее верни семье».

Через толстую стальную дверь я слышал громкую музыку, игравшую где-то вдалеке, – одну и ту же кассету, воспроизводившуюся снова, и снова, и снова. Я начал считать отупляющие повторы, чтобы хоть как-то ориентироваться во времени.

Раз за разом Леонард Коэн пел[17]:

Вдалеке открывались и закрывались двери – множество дверей. Постепенно звуки становились ближе. Затем кто-то открыл мою камеру, сунул внутрь синий поднос и захлопнул дверь. Я посмотрел на поднос, стоявший прямо в нечистотах, которые вытекли из унитаза после того, как я в него сходил. На подносе были одно вареное яйцо, кусочек хлеба, примерно ложка кисло пахнущего йогурта и три оливки. Сбоку стоял пластиковый контейнер с водой, но поднеся его к губам, я ощутил неприятный запах. Я отпил немного, а все остальное использовал, чтобы вымыть руки. Я съел все, что лежало на подносе, но так и не наелся. Это был завтрак? Сколько сейчас времени? Я предположил, что полдень.

Я все еще пытался сообразить, как долго здесь нахожусь, когда дверь в мою камеру открылась. Кто-то, а может быть, что-то стояло в проходе. Неужели это человек? Существо было невысокого роста, на вид ему было около семидесяти пяти лет, и оно выглядело как горбатая обезьяна. Оно кричало на меня с русским акцентом, проклинало меня, поносило Бога и в конце концов плюнуло мне в лицо. Трудно представить себе нечто более отвратительное.

Очевидно, это был охранник, поскольку он сунул мне еще один вонючий мешок и велел надеть его на голову. Затем схватил меня за него и грубо потащил по коридорам. Наконец он открыл дверь, втолкнул меня внутрь какого-то помещения и усадил на низкий пластиковый стул – по ощущениям, это был детский стульчик из начальной школы, надежно привинченный к полу.

Охранник надел на меня наручники, просунув мою руку между ножек стула, а другую оставив снаружи. Затем он сковал мне ноги. Маленький стул был наклонен вперед, вынуждая наклоняться и меня. В отличие от камеры, здесь было ужасно холодно – я подумал, что из-за того, что кондиционер включен на самую низкую температуру.

Я просидел там несколько часов, согнувшись в три погибели. От холода меня било крупной дрожью. Принять более удобную позу или согреться я не мог. Я пытался дышать сквозь вонючий мешок, но ни разу не вдохнул как следует. Я был голоден, измучен, один глаз был по-прежнему заплывшим.

Дверь открылась, и кто-то стянул с меня мешок. Я с удивлением увидел перед собой гражданского, а не солдата или охранника. Он сидел на краю стола. Моя голова находилась примерно на уровне его колен.

– Как тебя зовут? – спросил мужчина.

– Мусаб Хасан Юсеф.

– Ты знаешь, где находишься?

– Нет.

Мужчина покачал головой и сказал:

– Некоторые называют это «Темной ночью». Другие «Скотобойней». Ты крепко влип, Мусаб.

Я старался не выказывать никаких эмоций и не отводить взгляда от пятна на стене за спиной этого парня.

– Как поживает твой отец под арестом Палестинской администрации? – спросил он. – Наверное, там веселее, чем в израильской тюрьме?

Я слегка поерзал на стуле, но ничего не ответил.

– Ты понимаешь, что попал в то же место, куда отвезли твоего отца после его первого ареста?

Так вот, значит, где я: в центре временного содержания «Маскобийя» в Западном Иерусалиме. О нем мне рассказывал отец. Когда-то здесь была Русская православная церковь. Правительство Израиля превратило ее в особо охраняемый объект, в котором теперь находились штаб-квартира полиции, офисы и допросный центр Шин-Бет.

Глубоко под землей располагался древний лабиринт, служивший тюрьмой. Черная, в потеках и пятнах, словно кишащее крысами средневековое подземелье, какими их показывают в кино, «Маскобийя» славилась мрачной репутацией.

Теперь я подвергся тому же наказанию, что и мой отец. Это были те же люди, которые избивали и пытали его много лет назад. Они хорошо его знали. Они потратили на него кучу времени, но так и не смогли сломать. Он остался сильным и стал только сильнее.

– Скажи мне, почему ты здесь.

– Понятия не имею.

Конечно, я предполагал, что попал сюда из-за того, что купил дурацкое оружие, которое даже не стреляло. Спина будто горела огнем. Допрашивавший меня мужчина приподнял мою голову за подбородок.

– Хочешь быть таким же крутым, как твой отец? Ты понятия не имеешь, что ждет тебя вне этой камеры. Расскажи, что знаешь о ХАМАСе! Какие секреты тебе известны? Расскажи об исламском студенческом движении! Я хочу знать все!

Он действительно считал меня настолько опасным? Я не мог в это поверить. Но позже, чем больше я думал об этом, тем больше склонялся к мысли, что, скорее всего, так и было. С его точки зрения, я был сыном шейха Хасана Юсефа и я купил оружие – и этого было достаточно, чтобы подозревать меня в чем угодно.

Эти люди заключили в тюрьму и пытали моего отца, а теперь собирались пытать меня. Они действительно верили, что это заставит меня признать право их государства на существование? С моей точки зрения, все обстояло иначе: наш народ боролся за свободу, за свою землю.

Когда я не стал отвечать на вопросы, мужчина ударил кулаком по столу. Затем он снова приподнял мне подбородок.

– Сейчас я пойду домой и проведу хороший вечер с семьей. Счастливо оставаться!

Я просидел на маленьком стульчике несколько часов, неудобно наклонившись вперед. Наконец вошел охранник, снял с меня наручники и кандалы, опять накинул на голову мешок и потащил обратно по коридорам. Голос Леонарда Коэна пел все громче и громче.

Мы остановились, и охранник рявкнул, чтобы я сел. Теперь музыка ревела оглушительно. Меня снова сковали по рукам и ногам и прикрепили к низкому стулу, который вибрировал в безжалостном ритме.

Раз – и взят Манхэттен, два – и взят Берлин!

Мышцы свело судорогой от холода и неудобного положения. Я вдыхал зловоние мешка. Однако в этот раз я точно был не один. Даже сквозь голос Леонарда Коэна я слышал, как кричат от сильной боли другие люди.

– Здесь кто-то есть? – прокричал я сквозь засаленную ткань.

– А ты кто такой? – перекричал музыку голос неподалеку.

– Я Мусаб.

– Ты давно здесь?

– Второй день.

Пару минут голос ничего не отвечал.

– Я сижу на этом стуле уже три недели, – сказал он наконец. – Мне позволяют спать по четыре часа каждую неделю.

Меня это потрясло. Это было худшее, что я мог услышать. Другой человек ответил, что его арестовали примерно в то же время, что и меня. Судя по всему, в комнате сидело около двадцати человек.

Наш разговор был грубо прерван, когда кто-то сильно ударил меня по затылку. Боль пронзила череп. Из глаз выступили слезы.

– А ну, молчать! – рявкнул охранник.

Каждая минута казалась мне часом. Впрочем, я уже почти не помнил, что такое час. Время остановилось. Я знал, что где-то снаружи люди встают, идут на работу и возвращаются домой к семьям. Одноклассники готовятся к выпускным экзаменам. Мама готовит и убирает, а потом обнимает и целует моих младших братьев и сестер.

Но в этой комнате все сидели. Никто не двигался.

Раз – и взят Манхэттен, два – и взят Берлин! Раз – и взят Манхэттен, два – и взят Берлин! Раз – и взят Манхэттен, два – и взят Берлин!

Некоторые люди рядом со мной громко стенали, но я твердо решил не плакать, поскольку был абсолютно уверен, что мой отец не плакал никогда. Он был сильным. Он ни за что бы не сдался.

– Шотер! Шотер! [Охранник! Охранник!] – закричал кто-то из заключенных. Ему никто не ответил, поскольку голос заглушала громкая музыка. Наконец через некоторое время появился шотер.

– Чего тебе надо?

– Я хочу в туалет. Мне нужно в туалет!

– Пока никакого туалета. Сейчас не время туалета.

Охранник ушел.

– Шотер! Шотер! – закричал мужчина.

Полчаса спустя шотер вернулся. Кричавший уже действовал ему на нервы. Проклиная заключенного на чем свет стоит, шотер расстегнул цепи и потащил мужчину прочь. Несколько минут спустя он привел его обратно, снова приковал к маленькому стулу и ушел.

– Шотер! Шотер! – закричал другой.

Я был измучен, у меня болел живот. Болела шея. Раньше я даже не знал, насколько тяжела моя голова. Я нащупал плечом рядом с собой стену и попытался к ней прислониться, но, когда начал задремывать, ко мне подошел охранник и ударил по голове, чтобы я не спал. Единственной его задачей, казалось, было следить за тем, чтобы никто из нас не засыпал и чтобы все вели себя тихо. Я чувствовал себя так, будто меня похоронили заживо и теперь ангелы Мункар и Накир пытают меня после того, как я дал неправильные ответы.

Должно быть, настало утро, когда я вновь услышал шаги охранника. Он стал расстегивать наручники с кандалами и уводить людей по одному. Через несколько минут он приводил человека обратно, вновь приковывал цепями к маленькому стулу и переходил к следующему. Наконец он подошел ко мне.

Сняв с меня цепи, он ухватился за мешок на голове и потащил меня по коридорам. Затем открыл дверь камеры и велел мне войти. Когда он сдернул мешок, я увидел того же горбатого, похожего на обезьяну охранника с моим завтраком. Ногой он подтолкнул ко мне синий поднос с яйцом, хлебом, йогуртом и оливками. Немного вонючей воды, покрывавшей пол, перелилось на поднос. Теперь я скорее умру с голоду, чем стану это есть.

– У тебя две минуты, чтобы пожрать и сходить в туалет, – сказал мне охранник.

Все, что я хотел, – это только потянуться, лечь и уснуть, хотя бы на две минуты. Но я просто стоял на месте, пока истекали секунды.

– Ну все! Иди сюда!

Так и не дав мне перекусить, охранник снова натянул мне на голову мешок, провел обратным путем по коридорам и приковал к маленькому стулу.

Раз – и взят Манхэттен, два – и взят Берлин!