Однажды в понедельник, утром, непохожим на другие, Инес встает разбитая, охваченная горькой печалью, которую думает развеять, занявшись ожидающими ее делами. Она знает, что ей нужно в ее повседневной жизни: у нее есть определенное количество дел и обязанностей, которые дают возможность думать о многом, не давая задумываться. Но тут, сознавая известный риск, необходимо задаться некоторыми вопросами.

«Чего он ждет от их любви, если как будто ничего не хочет? Сколько времени так будет продолжаться, это ему решать, это ведь он подошел первым, вступил в разговор, вернулся в кафе и ждал ее, ждал давно, можно сказать, всю жизнь. Это его вина, это всецело на его совести, не он ли лучший в мире стратег? Надо, чтобы он заговорил, сказал, что думает, что планирует». Разорвав пакетик с сахаром, лежавший в блюдце на стойке кафе, куда она пришла раньше обычного, Инес решает сломить их молчание о «потом» и, возможно, даже расстаться с Чао.

Он приходит следом за ней, закрывает ей глаза, нашептывая что-то, чего она не желает слышать. Она не улыбается ему, как улыбнулась бы еще три дня назад. Он садится рядом с ней у стойки, расплачивается за кофе и предлагает пройтись.

Благодаря матери и доктору Суню Чао знает, что любое давление, какой бы природы оно ни было, идет на спад от физического движения и ни к чему оставаться лицом к лицу в бесплодном споре, когда каждый бессмысленно и безнадежно упирается. Что-то заклинило в Инес, и оттого стала трудной их любовь: она замкнулась одна в целой системе страхов и разочарований, системе, препятствующей их настоящему. Словно невидимый подъемный мост отсек ее лицо, которое легкой кривизной рта говорит «нет».

Чао – человек тела, он знает, что, властно и чуть болезненно надавив ей на руку, он запустит целительный флюид, который приведет ее в себя и вернет к нему. Но за этой наукой прикосновения он видит, что эта женщина, подобно большинству жителей Запада, выносит приговор настоящему, пытаясь обладать будущим. Он слушает, как она говорит сама с собой, грузит себя и его избитыми фразами, пустыми и пагубными, вдруг ставит ему в укор то, чем он стал для нее и чего она так желала с самого начала.

Молча выслушивая ее жалобы и упреки, Чао точными нажатиями ищет возможные точки расслабления на ее руке. Находит наконец, а она ничего не замечает, не замечает этих невидимых путей, по которым он вернет ее к энергии сердца. Она идет быстро. Он замедляет шаг. Через час, когда климат вновь стал благоприятным, он берет слово и просит ее присесть на первую попавшуюся скамейку.

– Ты подождешь еще немного. Я знаю, ты тревожишься, но ведь не страдаешь. Наш час еще не настал, любовь моя.

Она не понимает этой фразы, в которой ей чудятся отголоски речей Христа. И тут, сидя на скамейке в мрачном сквере, в окружении непрошеных голубей, она задает свой вопрос – этот коварный вопрос, который, взывая к вечности, обрекает ее и приносит в жертву любовь на алтарь страха.

– Что будет с нами?

Этот вопрос метался в голове, в теле, в душе Инес с их первой встречи, смешиваясь с головной болью, которая возвращалась, когда она чувствовала, что теряет почву под ногами.

– Что будет с нами?

Она не тешит себя иллюзией, которую создает эта тревога. Но невольно ждет ответа, ясного, как решенное, наконец, уравнение, излучающего новую веру благодаря подтверждению произведенных действий. Смирившись, что никогда не получит ответа, она ловит себя на мысли, что надеется на вмешательство неких внешних факторов, которые определят развязку. Несчастный случай, стихийное бедствие или даже болезнь смогут задать их истории хоть какое-то направление. Как вынести и дальше такую жизнь – без планов, без принятия решений?

Он, должно быть, что-то такое знает, повторяя, что жизнь похожа на туманы, которые ложатся и рассеиваются, по мере того как идут часы и соединяются сердца. Он снова берет ее под руку, и они идут из сквера на широкую аллею, обсаженную каштанами.

Он еще раз делает ей знак сесть и положить голову ему на плечо, чтобы послушать историю. Чао все чаще говорит либо пословицами и сказками из своего детства, либо нанизывая слова, как жемчужины, которым он один знает цену. Он начинает рассказ.

– Прежде чем решиться стать монахом, Сяо Гуань встречался с одной девушкой и думал, что любит ее. Не столько монашеская жизнь, сколько сухощавое и крепкое сложение аскетов было его мечтой с десяти лет. Блестящий обритый череп и сила мускулов были для него неотделимы от сверхчеловеческой мощи мысли иных созданий, единственных в своем роде, одиноких, стоящих над схваткой. Он понял, что все, абсолютно все зависит от духовной и космической энергии, которая не дается от природы, но может быть получена и передана, по мере того как человек становится способным ощущать ее в любой мелочи, во всем – от мошки до дерева, в том числе и в предметах. С того утра, когда он случайно увидел, как старый монах упражняется во дворе маленького ветхого храма в Ханчжоу, Сяо Гуань вбил себе в голову, что посвятит жизнь не только Великому Учению, но и упражнениям в медитации чань, а также упражнениям в перечислении наизусть имен Будды. Поначалу, боясь быть замеченным, он наблюдал издалека за этим маленьким танцором, который годился ему в деды и, казалось, был одет в шкуру пантеры. Никакой резкости, никакого возбуждения не было в этом теле, которое не испытывало на прочность ни себя, ни тысячелетнее дерево, но сливалось с его стволом, а потом удалялось от него, отброшенное силой, исходившей от зеленого великана. И снова старик возвращался к гинкго, сосредоточивался на одной ветке, затем на одном листе, и рука его превращалась в клинок. Монах почувствовал взгляд Сяо Гуаня и продолжал свои упражнения с естественностью актера, который не играет на публику, но чувствует возросшую в десять раз силу благодаря внимательным глазам кого-то, кто им любуется.

После той встречи этот образ запечатлелся в памяти Сяо Гуаня: он тоже будет монахом – благочестивым, непогрешимым и неприкосновенным. С десяти до семнадцати лет он осваивал боевые искусства и каллиграфию с дядей своего одноклассника. Желание, честолюбие, стремление к миру духовного смешались в его сердце, и он без конца повторял: «Я буду монахом и буду богат, я буду художником и буду знаменит, я буду хорошим сыном и хорошим мужем». Мечты его разнились в зависимости от дней недели и температуры в его комнате. Когда было холодно, он говорил: «Я буду монахом и буду художником». Если немного теплело, твердил: «Я буду богат и женюсь на красавице». Он хотел всего, как и я, и знал, что все у него будет, – нужны только труд, терпение, энергия.

Когда ему исполнилось восемнадцать лет, Сяо Гуань познал двойной опыт, столь же нелегкий, сколь и неожиданный, – опыт любви и туши. В обе стихии он ступал с боязнью и с каждым днем все больше наслаждался множеством неопределенностей, заключенных в теле и в бумаге. Когда ему в руки почти случайно попал портрет художника Дун Цичана, он увидел явное сходство с собой. Высокие скулы, крупный нос, маленькая бородка – три длинных тонких волоска, – но, главное, подобие доброй улыбки, указывающей на уровне глаз и губ на радость жизни и даже на некоторую беспечность. Невзирая на это сходство, позже он понял благодаря одному из своих учителей, что никогда не станет каллиграфом. Проблема была во владении «кисточкой» (юнби). Сяо Гуань слишком спешил, и его нервная сила не только утяжеляла штрихи туши, но и мешала ему дышать. На самом деле истинным препятствием была негибкость запястья, которую он, несмотря на многочисленные упражнения, никак не мог преодолеть. Это запястье оставалось подчиненным его воле, жест не достигал столь желанной «натуральности»; этот «волюнтаризм», от которого следовало непременно избавиться, был в глазах учителя неисправим. Ему не суждено было узнать, что означает в каллиграфии «соединение сердец» (цзесинь).

Чао рассказывает эту историю, как будто читает книгу мантр в ритме глубокого дыхания; в иные моменты он останавливается, смотрит на Инес, которая, кажется, спит, но, то и дело меняя позу, открывает глаза и лепечет как маленькая:

– Дальше.

Она хочет поскорее услышать вывод. Что же он скажет ей в конце?

Чао продолжает:

– Однажды вечером учитель пригласил Сяо Гуаня выпить, но не чаю, как обычно, а желтого вина крепостью сорок пять градусов. Через три часа, после множества опрокинутых залпом рюмок и рассказов о продажных чиновниках, между учеником и учителем, казалось, уже не было иерархических отношений, и их можно было принять скорее за двух приятелей, готовых пить всю ночь до зари, празднуя успешную сдачу экзаменов. Когда юный студент собрался встать из-за стола, на котором громоздились горы косточек от сушеных слив, учитель удержал его за руку: «Духовный расцвет пера не достигается ни волей, ни талантом, он приходит сам, по мере забвения себя. Тебе это недоступно, ибо ты всегда будешь полон личных амбиций. Тебе остается только быть, на твоем лице читаются наброски счастья, и я вижу, как щедро ты даришь их всем встречным. Ты сам – бумага, смирись, что тебе не суждено быть художником. Оставь кисть, будь тонок и легок, как лист бумаги».

Несмотря на то что душевный вечер завершился этим откровением учителя, молодой человек еще четыре года упражнялся по шесть-восемь часов в день в техниках разбрызганной туши и разорванной туши. Его запястье становилось все более негибким, и это приносило ему физические страдания. Так продолжалось до того дня, когда он не смог больше пошевелить рукой и вынужден был сам отказаться от столь желанного для него будущего.

Инес слушала своего сказочника, погрузившись в дремоту, печальный покой проник в ее душу, как будто она, сидя на краешке кровати, смотрела на Чао, уже собирающего чемоданы. Она не понимает этой истории, разочарована ее развязкой, она ждала позитивной идеи, которая помогла бы ей разобраться. Она смотрит на него и говорит:

– А дальше?

– А дальше ничего.

– Почему ты рассказал мне эту историю?

– Потому что я думаю – можно не причинять себе боль понапрасну.

Они еще долго шли, ничего не говоря.

В два часа Инес отправилась прямо в свой кабинет, где у нее назначены консультации до самого вечера. Сегодня она слушает иначе: ее тело, смягчившееся от голоса Чао и вытекающих из него жестов, нашло опору. Она держится сама по себе, ни прямая, ни склоненная, но уверенная. Она не отторгает то, что, как она чувствует, растет в ней.

Обычно Инес не улыбается своим пациентам, открывая им дверь, а сейчас ловит себя на том, что смотрит на них во все глаза, в которых появился намек на благодарность. Эти мужчины и женщины представляются ей уже не «проблемными», в большей или меньшей степени погрязшими в своих комплексах, но братьями и сестрами, которые пришли к ней и покорно сложили оружие, готовые заплатить за освобождение своей души.

Эти мужчины и женщины вдруг раскрываются в такой наготе, какую она никогда прежде не решалась ясно сформулировать, потому что отвергала ее для себя: это люди «в ломке без любви». Паузы, которые она методично выдерживала, задавая своеобразный ритм предлагаемому курсу лечения, становятся для нее не так тяжелы. Для пациентов тоже. Паузы свободны от всякого ожидания и всякого превосходства, в том числе от желания прийти на помощь. Быть больше не напротив, а вместе, в трагическом единении людей, разлученных с самими собой. Порой образ Чао встает перед ее глазами, и она приемлет эту перспективу.

Чудо, явившееся ей однажды в парижском кафе, прибывшее из далекой Азии, – кому из них посчастливится пережить такое? Она чувствует близость к этим людям, которые «претерпели» чудо или, оставшись в живых после катастрофы, видят в своей удаче привилегию и в конце концов начинают стыдиться ее. Вечерами, дома, ее отработанные до автоматизма действия приобретают новую окраску. Она больше не загружает посудомойку с прежней поспешностью, а ополаскивает под водой каждое блюдо, каждую тарелку и безошибочно ставит их в нужное место. Повседневные действия выполняются почти «как раньше», и никто не смог бы заметить, наблюдая за ней, перемен в ее поведении. Но она чувствует, что живет теперь под другую музыку, в другом ритме, не таком неровном, в ритме, который больше соответствует сути самого процесса, чем ожидаемому результату. Однажды вечером, перед сном, сын задает ей вопрос, которого она так боялась:

– Почему мы больше не ходим пить шоколад в «Красное кафе»?

Она отшучивается, но сын отнюдь не удовлетворен и добавляет:

– Помнишь, в прошлый раз мы встретили там дядю китайца, такого чудного.

Инес обещает сыну, что они пойдут в кафе в следующую среду. Тогда он заключает мать в объятия сына-защитника, который, еще не умея сформулировать секрет, открывает его в собственном теле. И они похожи на перевернутую пьету[50].