Чао необходимо быть у воды. Больше всего он любит в Париже это присутствие Сены, позволяющее ему, едва он к ней приближается, вновь обрести внутреннюю подвижность. Рядом с Сеной Чао воодушевлен и спокоен, он перестает размышлять и следует небесным путем.

Однажды вечером, когда Инес удалось освободиться, Чао ведет ее в сквер Пылкого Любовника, предлагает сесть на берегу, как сидит обычно он, и на несколько секунд закрыть глаза. Она не понимает этой просьбы, растерявшись поначалу от неожиданности, но не отказывается, ибо впервые мужчина ведет ее к тому, что представляется ей «слегка сиропной сентиментальностью».

Она соглашается закрыть глаза, потом открывает их, и у нее вырывается легкий смешок, как бы в оправдание за неожиданную покорность.

– Ты чувствуешь то же, что чувствую я? Наша любовь как вода: благодатная для всех вода, не соперничающая ни с чем. Занимая низкие места, которыми все пренебрегают, она ближе всего к Дао.

Он видит, какое усилие приходится ей приложить, чтобы перейти от этих слов к их духовному ощущению, но у нее все равно не получается: Инес хочет веселиться, шутить, смеяться и оставить путь там, где он есть, – иначе говоря, нигде.

– Спой мне что-нибудь, китайскую песенку, пожалуйста!

– Нет, начинай ты, я уверен, что тебе хочется петь, раз ты просишь об этом меня.

Он сжимает ее руку, он делает это часто и настаивает без агрессивности, мягко, как человек, знающий наверняка, что то, чего он хочет, непременно случится. Чао ничего не говорит, он втянул Инес в свою игру. Она встает, слегка краснеет и уплывает в аккорды песни Эдит Пиаф, которую часто пела с родителями, чтобы не укачивало в машине, – «Под небом Парижа»:

Чао отпускает руку Инес, ее глаза устремлены в небо, миллионы пикселей упорядочены, чтобы запечатлеть во плоти один из самых отчетливых и светлых моментов их существования.

Она это знает. Он тоже.

Он обрывает момент волнения, сказав:

– Теперь моя очередь петь для тебя.

Он не закрывает глаза, смотрит вперед и вдаль, будто стоит на театральной сцене. Как и Шушу, Чао, наверное, был в прошлой жизни оперным певцом, ибо это сухощавое тело хищника вдруг издает мелодичную округлость, удивившую его самого.

– Петь – единственная возможность оставаться вместе, китайцы поют хором всегда, когда только могут: в садах, на праздниках, на пирушках.

Когда Чао заговаривает о Китае, голос его становится хрипловатым, и, сам того не сознавая, он встает.

– Я хочу спеть с тобой хором. Научи меня твоей мелодии.

«Под небом Бали» становится их франко-китайским гимном, и они напевают его или насвистывают в своих блужданиях, которым нет, кажется, ни начала, ни конца.

Так продолжается сто шестьдесят дней.