Она просит его пообещать ей никогда больше не уходить, и он в ответ пожимает ее руку и улыбается. Она толкует этот жест как знак согласия, как обещание, на которое она надеялась, и снова начинает жить. Они видятся, встречаются, с каждым разом проводят вместе все больше времени, заставляя себя не считать ни минуты, ни дни. Чао избегает проявлять свое желание. Привыкнув ничего не хотеть для себя, он отождествляет свою любовь со струей, которая соединяет землю и небо; их отношения должны остаться цзыжань, естественными, как танец дождя летним вечером. Что до его родственных обязательств и необходимости уехать, они тяготеют над ним как тень, и лишь он один ощущает их неотвратимость и власть. Китай со всеми тайными узами, заключенными в этом слове, никуда не делся, он здесь, в нем, конечно, но и между ними. Китай был не только экзотическим элементом путешествия, но и необходимой переправой между ним и Инес, музыкальным фоном к увертюре, которую они играют в унисон. Их любовь – китайская, как чай, который он им готовит, и это позволяет заглушить все вопросы, столь же бесполезные, сколь и бесценные, осеняющие силу западного духа: куда мы идем? В чем смысл? В свой родной кокон – где метафизические вопросы являются прежде всего физическими, а добро сосуществует со злом, пока не заменит его, – Чао сумел поместить и Инес, освободив ее мало-помалу от рассудочного поведения. Придет, конечно, и довольно скоро, время знаков, когда разум не должен ни хотеть, ни предвидеть – он должен лишь пытаться уловить приближение первых туч и капелек дождя.

Судороги в ногах и частые головокружения – возможно, это знак, который вновь посылает ему телесная оболочка его души? Он не знает. Как бы то ни было, однажды ему придется вернуться на родину. Когда? Этот жуткий вопрос Чао без труда обходит.

Инес же договаривается со своей семьей, измышляет весомые предлоги, чтобы бежать от нее, но и чтобы всегда возвращаться. Они оба живут на двух берегах.

Два дня в неделю, потом три, потом пять. У них вошло в привычку ходить по магазинам, чтобы доставлять удовольствие Чао, ведь он так любит тратить деньги, делать покупки. Они покупают без нужды, не считая денег, чтобы создать иллюзию жизни вместе. Овощи, которые будут поданы на ужин у Инес, и много одежды роскошных марок, означающих для Чао французский шик. Все становится поводом посмотреть, примерить, заплатить. Они бродят из бутика в бутик, как другие посещают соборы или музеи, неспешно и задумчиво. Наблюдая за тем, как Инес примеряет платья, пуловеры, рубашки, Чао словно раздваивает ее, разрываясь между отражением и реальностью, а закатывая рукав, поправляя воротничок, подворачивая брюки, вновь и вновь открывает ее для себя. Зеркала в примерочных кабинах, куда он обожает украдкой пробираться, отражают их лица, такие разные; они подтверждают то, в чем ему самому трудно себе признаться: его теперь два, он как инь-ян в движении, воспринимающий другого не как свою противоположность, но как свое настоящее и даже будущее.

А Инес, когда смотрится с ним в вертикальное зеркало, проецирует реальность «настоящей» четы, которая вместе вплоть до самых простых жестов: образ этот на самом деле реальнее, чем то, что она испытывает в каком-нибудь учреждении, усеянном препонами и даже, в иные моменты, сомнениями. С Чао ей нравится ловить себя на этой игре в покупки – она называет их «компульсивными». Она поддается этой игре, как мать, которая разрешает своему ребенку сделать еще один круг на карусели, пересчитывая билетики… – те, что у нее остались.

Китай в глазах Инес всегда был страной унылой, бедной и коммунистической. Она знает, что там происходят большие перемены, но ей не до них. Тот факт, что Чао с такой легкостью может не только тратить деньги, но и зарабатывать их в большом количестве, озадачивает Инес, она даже немного ревнует. Ее христианское воспитание и родители, умеренные социалисты, внушили ей ряд табу, от которых она, в силу своей профессии, пыталась освободиться. Деньги входят в число этих табу.

Чао же с малых лет научился называть цену вещам, чтобы лучше узнать их. Он сохранил эту привычку, шла ли речь о зубной пасте в супермаркете или о покупке квартиры. Он может поторговаться, как честный ремесленник, но за ним должно остаться последнее слово – назначая вещам конкретную цену, он успокаивает себя. Это внимание к цене напоминает ему и о том, как важен труд, напоминает лицо деда, стойкость матери, разлуку с отцом. По мере того как он зарабатывает все больше денег и сознает это, его рефлекс – спросить «Сколько?» и попытаться получить скидку, – как ни странно, только усиливается. Не в пример людям, которые прекращают грызть ногти, если знают, что на них смотрят, Чао повышает голос, когда звучит слово «цена», выказывая горделивую несгибаемость, обычно ему несвойственную. Вскоре до него доходит, что его манера спрашивать «Сколько стоит?» или комментировать – «Слишком дорого», «Можем поторговаться» – отдаляет его от Инес, проводя между ними черту непонимания, близкого даже к презрению. Не то чтобы она совсем не знала счета деньгам, но она относится к ним более по-французски, считая их незаметно, если не бессознательно.

Однако она с восхищением и ни слова не говоря наблюдает отрешенность Чао в повседневной жизни, эту его свободу не считаться с бременем мыслей и будущего. За завтраком он обычно довольствуется сандвичем или чашкой душистого тайского риса; квартира у него, правда, светлая, но состоит всего из двух почти пустых белых комнат. Глядя, как он болтает ногами над Сеной, становится понятно, что счастье не в вещах, а просто в жизни, в каждой встрече, в мгновениях, наполненных чистым трепетом. Да, мир, что бы о нем ни говорили, – это благословение. Чао никогда не произносил так часто слово «красиво», пока не приехал в Париж и не узнал Инес. Эта щедрая красота, дарованная тем, кто любит, не зависит от формы, пространства или идеи – она зависит лишь от времени в ритме, отмеренном ощущением бесконечности. «Как красиво!» – этот рефрен звуком и порой даже высокопарностью задает ритм его внутренней песне; так он превращает в ритуал свое отношение к миру, держась за главное, словно сжимая руку своего ребенка, чтобы самому расстаться со своими страхами.

Чао талантливо проживает все тридцать семь радостей жизни поэта Цзинь Шэнтаня[45], с которым познакомил Инес и даже сам прочел по-французски. «Летний день. Я иду босиком, с непокрытой головой, под зонтиком, иду посмотреть, как молодые люди вращают водяное колесо. Вода накатывает на колесо бурлящим потоком, как расплавленное серебро или тающий снег. Это ли не радость?» Радость, счастье – не общественная цель и не внутренняя битва, но возможность чувствовать себя свободным, возможность, которую люди взращивают в себе под защитой от политических и материальных проблем. Чао говорит себе, что это искусство жить моментом, которое он делит с Инес, по мере того как открывает его в себе, на самом деле стало возможным благодаря деньгам, позволяющим ему вольготно жить в Париже. Для Инес же счастье выше всего материального, выше ее самой – быть может, слишком высоко?

Различия в их культурах не только в отношении денег, но и в отношении еды порой близки к разногласиям, которых они не скрывают. Но эти нахмуренные иной раз брови, когда речь идет об их странах, лишь усиливают страх перед разлукой.

– Ты не знаешь, о чем говоришь. Вы, французы, напоминаете мне людей, которые слишком много ели. Вы думаете, что умеете жить, но, в сущности, не умеете радоваться жизни. Ты говоришь, что не любишь деньги, потому что у тебя в них нет недостатка. Ты боишься потолстеть, боишься испортить приготовленное блюдо, а когда ты была девочкой, я уверен, твои родители заставляли тебя доедать все, призывая подумать об умирающих от голода китайских детях. Но если бы ты видела нас сегодня, когда мы с дядей приглашаем родных и друзей в ресторан, ты бы поняла. Мы сорим деньгами, мы много тратим, мы заказываем жизнь к нашему столу, изобильную жизнь, источник вкусов, красок, радостей без счета. На этих блюдах, которые кружат, как облака в небе, вкусы соединяются, следуют чередой, перебивают друг друга по образу и подобию самой жизни. Нужно, чтобы их было много, слишком много, чтобы стол уподобился бонсаю по отношению к дереву, стал уменьшенной и утонченной моделью священной горы: подвижной, изобильной, полной сил, ибо материальное и духовное неразделимо. Я люблю, когда приносят счет, если расплачиваюсь я.

Благодушное хладнокровие покинуло Чао, он занял оборонительную позицию, и внезапно изменившийся тон говорит о том, что он чувствует себя жертвой несправедливости. Но Инес его не судит, ведь она так любит, когда он с ней говорит, и только невольно, по привычке, будто бы не понимает его.

– Можешь улыбаться и считать меня материалистом, ты вправе думать что угодно, но я прошу тебя выслушать. Однажды, в один из апрельских дней, когда старый Пекин выходит из оцепенения и распускается огромной почкой, я пришел за матерью в наш хутун; птичьи клетки уже покачивались в руках стариков, державших их своими растрескавшимися пальцами. Мы пересекли парк, ускоряя шаг, на выходе я завязал матери глаза и объявил, что ее ждет сюрприз. Она смеялась как девчонка – я в жизни не видел, чтобы она так смеялась, разве что иногда с отцом. Она сжимала мою руку в своей и говорила, что я сошел с ума, пока не оказалась на большом проспекте перед моей новой игрушкой: черным «мерседесом», который обошелся мне в миллион юаней. Глаза моей матери – ты не можешь себе представить, какими они были в тот самый момент, когда она увидела, что ее сын, ее палач, ибо мученик, достаточно преуспел, чтобы позволить себе такую красивую машину. У нее тотчас же вырвался вопрос: «Сколько ты потратил?» Я ответил с гордостью ребенка, получившего отличную оценку за контрольную по математике, и, услышав цену, она посмотрела на меня такими счастливыми глазами! Это был и ее успех. С этой машиной я стал героем семьи, страны, Вселенной. Она все не решалась сесть в автомобиль, трогала пальцем кожу сидений и повторяла: «Сынок». Я усадил ее силой и отвез к Запретному городу, потом в зоопарк. Я открыл окна и поставил ее любимый диск, и мы подпевали, улыбаясь: «Я и моя Родина»[46]. Я поцеловал ее скрюченную ладонь, там, где проходила самая синяя вена; она не смотрела на меня, повернувшись в другую сторону, но на ее лице, прильнувшем к окну, я увидел слезы. Впервые я видел ее плачущей, и это благодаря моей машине. В деньгах нет ничего грязного, любовь моя. Они говорят о том, что мы работали и это пошло на пользу, они дадут возможность обезопасить дом, семью, позволят помочь братьям, кузенам, друзьям, защитят наших родителей на старости лет. Когда деньги текут к нам, это значит, что с нами удача; они указывают на нашу счастливую звезду еще больше, чем на успех. Видя, как я за завтраком слишком быстро ем кукурузную чжоу, мой дед, который на себе испытал, что значит мучиться животом от голода, произносил вслух одну и ту же молитву: «Досточтимый бог денег, да посетите вы наш дом, да устремится ваш взгляд на этого ребенка». Это была молитва богу Цай-Шэнь, богу богатства. Тогда мне было невдомек, какой смысл несет в себе этот ритуал, но очень скоро я понял, что должен буду зарабатывать деньги – для моей семьи, для моей страны.

Чао говорит эти слова, следя за взглядом своей возлюбленной, который никуда не направлен, но полон света. Эта осознанная рассеянность означает у Инес начало того сокровенного и такого долгого процесса, который называется принятием себе подобного.