Он приходит на каждую их встречу на полчаса раньше и тщательно готовиться, нет, не думая о каком-либо конкретном содержании, но медленно открывая окна их жизни вдвоем, начиная с внутренних ставней. Зачастую глаза у него закрыты, и кажется, будто он спит. Надо расслабить все суставы, приветствуя входящую Инес, чтобы не дать этой потребности в ней, которая охватывает его, стоит ей только появиться, поглотить себя. Инес редко приходит вовремя, выкраивая полчасика у своего окружения, лавируя между часами, гонясь за минутами, забывая о встречах с друзьями.

Инес всегда не хватало времени, но с Чао оно есть, как по волшебству. Это жалкое и бескомпромиссное время, с которым она управляется, составляя свое расписание, превращается в джунгли, девственные и бесконечные, в дебрях которых они вдвоем без конца прокладывают верную дорогу. Ему достаточно позвонить ей и предложить где-то встретиться, как она непринужденно отвечает:

– Я что-нибудь придумаю. Перезвоню тебе.

И она «придумывает».

Любые, казалось бы, непреодолимые препятствия можно с улыбкой обойти. Стикеры на холодильнике, напоминавшие ей по утрам о «важных» делах, теперь ни к чему.

Эта разница в восприятии опоздания и ожидания превращается на каждом свидании в ритуал, очень забавляющий обоих.

– Прости, я опоздала, – начинает она всегда, улыбаясь, после чего следует весомое оправдание.

Их у нее на все случаи жизни.

– Нет, это ты меня извини, я пришел раньше, – отвечает он, вставая, чтобы приветствовать ее.

И они оба взвешивают глазами эту невероятную удачу – быть вдвоем, в одном и том же месте в один и тот же час, божественное совпадение, которое она называет благодатью, а он зовет юань фэнь, предначертанная встреча, угодная небесам.

И вот однажды роли меняются, и Инес не понимает почему.

Она сумела вырваться в «Красное кафе» на пятнадцать минут раньше и хочет позволить себе роскошь ожидания. Расчетливо, само собой: она успеет прочесть несколько строчек книги, которая всегда при ней, – это был рефлекс, покинувший ее, с тех пор как они встретились. Еще она хочет доказать себе, что может справиться с новой ролью – терпеливой и покорной любовницы, – не подозревая, что этот первый акт приведет ее к медленной пытке. Сначала она ждет его с удовольствием женщины, осваивающей новую игру и не боящейся проиграть. Но Чао нет. Через полчаса она задает вопрос официанту, который обычно их обслуживает, потом звонит Чао. Ответа нет. Она тревожится, решает взять такси и поехать в Бют-Шомон, в тот унылый дом, куда ей так не хотелось возвращаться. Она садится на лестнице под его дверью и ждет до семи часов. А что, если он попал в аварию? Вечером она возвращается домой, ссутулив спину, молчит, ее мучает головная боль, какой не бывало уже несколько месяцев. В считаные часы мир стал безобразным, тесным, а минуты, наоборот, удлиняются, запирая ее в клетку повторяющихся вопросов: «Почему? Когда? Где он?» В этот вечер она не будет ужинать, уснет лишь на пару часов, не раскроет рта, разве только чтобы сказать несколько полезных слов, которые вводят в заблуждение тех, кому это нужно, потом быстро поцелует детей. Две эти улыбки, целиком от нее зависящие, подтверждают теперь образовавшийся в ней разлом – эта женщина разрублена, разделена на две живые части и ни одной из них не может пожертвовать. Без Чао в ее жизни эти любящие и доверчивые крохи вдруг сделались препятствием между нею и той, кем она, думается ей, стала. Разлука с этим мужчиной, его внезапное и чудовищное бегство как заразная болезнь изолировали ее от всего и всех, в том числе от нее самой. Инес нисходит в могилу, живая, безнадежно живая, раздираемая всевозможными предположениями: а если он попал в аварию? А если заболел? А если заболела его мать? А если его дядя? От всех этих «если» отмахивается безжалостная незнакомка, которая бьется в ее голове то ли предвестьем последнего приговора, то ли доказательством невыносимого унижения: почему он молчит?

Наутро, выпив убойную дозу аспирина, она отправляется в свой кабинет, и вот там-то и начинается медленная, но верная пытка разлукой, которую она не без юмора называет «китайской пыткой». Проблемы пациентов, которых она должна выслушивать внимательно, вдумчиво, усиливают тошноту, впервые подступившую около пяти утра. Посреди сеанса она извиняется и бежит в туалет; с пересохшим горлом, распухшим от кислоты и тревоги, возвращается в кресло психотерапевта, осаждаемая собственными вопросами. Почему он оставил ее вот так, одну в кафе? К боли разлуки добавляется боль раненой гордости: как он мог так поступить, зная, что она ждет и будет ждать его? Что она сказала в последний день? Какие признаки отчуждения заметила у него? Никаких. Ей непонятно, ей стыдно и больно от этого непостижимого разрыва, она, взвалившая на него тяжесть своих подозрений, недостойна их встречи. Кто он на самом деле? Азиат-манипулятор, играющий не только с ее нервами, но и с ее сердцем, он сумел в считаные дни, в считаные часы открыть другую Инес, увлек ее, ничего не сказав, в радость мира, а потом, будто бы в наказание, вдруг перекрыл поток счастья.

Сегодня же вечером, после консультаций, она пойдет в «Красное кафе» и будет ждать его, пока он не вернется, – он обязательно вернется. Она держится за эту мысль, как акробат за трапецию, заглядывая время от времени в манящую пустоту, которая ее дразнит.

Чао не пришел. Инес не в силах вернуться вечером домой и делать вид, что все в порядке. Она снимает номер в маленьком отеле рядом со своим кабинетом и теперь вольна представлять себе все возможные сценарии. Эта мера отсутствия, бьющая по нервам, не помешает ей действовать и добиться своего.

Ей вспоминается фраза, которую ее отец, пока не заболел, часто повторял после семейного ужина, слишком сдобренного вином: «Всякий конец, будь то отношений или сытного обеда, – банальный способ подписать себе смертный приговор». И здесь, в этом тесном номере, где нет больше ни мужа, ни детей, ни друзей, ни работы, ни мыслей и она чувствует себя приговоренной жизнью, Инес цепляется за запах, который ей дороже всего на свете: ее запах вместе с запахом Чао.

Два дня она живет между отелем и «Красным кафе», много звонит по телефону, отменяя записи и успокаивая тех, кого тревожит ее отсутствие; потом решает привести в действие свой план. Она пойдет всюду, куда они ходили вместе, начиная со сквера Пылкого Любовника и заканчивая маленьким кинотеатром, затерянным у выхода из парка, где они были недавно.

Эти начальные поиски вымотали ее, и впервые она смиряется с вероятностью того, что Чао исчез навсегда, не оставив следов. Она сидит на скамейке рядом с молодым человеком, который рисует пастелью окрестных собак. Наконец, даже не догадываясь о поднимающемся в ней крике, не зная, какую долю былых страданий несет ее боль, она встает, голос ее меняется, и это уже не Инес, а трагическая актриса: «Искала я того, которого любит душа моя, искала его и не нашла его. Не видали ли вы того, которого любит душа моя?»[39] Выкрикивая эти строки, которые она знает наизусть после бегства в пустыню, Инес идет, не видя прохожих, приседает на корточки и продолжает с долгим вздохом: «Отперла я возлюбленному моему, а возлюбленный мой повернулся и ушел. Души во мне не стало, когда он говорил; я искала его и не находила его; звала его, и он не отзывался мне[40]. Не видали ли вы того, которого любит душа моя?»

Эти перепевы «Песни песней» заставляют ее свернуть в сторону церкви, возле которой дремлет старик в окружении пустых бутылок. Она обращается к нему властно, как человек, который знает, чего хочет:

– Не видали ли вы того, которого любит душа моя?

Старик понимает всю серьезность вопроса, его неотложность тоже – и делает ей знак войти в церковь.

Инес аккуратно садится и достает из сумки книгу карманного формата, которую всегда открывает, когда у нее есть больше пяти минут, – в метро, в парикмахерской или у дантиста, к которому она возит сына. Эта привычка сродни закону, глубинным образом определяющему ее психику; ей экзистенциально необходимо встретить чью-то другую мысль, кроме своей, услышать другую речь, которая отвлечет ее от рассказа о себе, она нуждается в ином, как другие нуждаются в подобном. Книга, которую она таскает в сумке уже две недели, называется «Смятенная жизнь». Инес не сразу решилась взять ее в спутницы, учитывая вес книги – даже в карманном издании пятьсот страниц, – но все-таки достала из шкафа сумку-мешок из кожи цвета красного дерева, которую взяла у бабушки. Книга идеально поместилась в сумку, как будто всегда там была, в укромном местечке, рядом с ключами, записной книжкой и розовой помадой.

Читая, Инес чувствует, как колени тянут ее вниз, и вслух декламирует пассаж, который еще раньше подчеркнула: «Иной раз, когда меньше всего этого ждешь, кто-то вдруг преклоняет колени в глубине моего существа. <…> И этот кто-то, преклоняющий колени, – я…»[41]

Кто-то или что-то преклоняет колени в ней, и она еще не знает, что это. Страх – да, смятение всего ее существа – да. Твердый пол удерживает ее, она прижимает руки к груди, словно желая защититься от того целого, что рождается из ее разбитого вдребезги сердца, и слышит свой шепот: «Господи, спаси меня!» Ни одна слезинка до сих пор не скатилась по ее лицу, но тут, в леденящем сумраке, в чем-то похожем на бред наркоманки в ломке, дав себе волю кричать, падать, умирать своим существом, она наконец понимает слова святого Иоанна: «Если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно»[42]. Инес поднимается, впервые в жизни приняв помощь. Поддерживаемая Предвечным, к которому обращается на «ты», она покидает церковь с новой верой, со спокойствием прекративших борьбу. Этот разлившийся в ней покой сопровождает ее несколько часов.

Чао не пришел. Она возвращается домой.

В течение следующих пяти дней ее все настойчивее преследует ужасная круговерть вопросов. Где? Почему? Когда? Инес не спит, ее ночи похожи на дни, только хуже, потому что обрекают ее на унизительное бездействие. Она как будто прикована к себе самой, и ей нечего больше делать, кроме как ждать весточки, которая не придет. Кто может ей помочь? Кроме сына, никто в ее окружении не знает о существовании китайца. Она знает о нем немного, у него нет никаких друзей в Париже, но вдруг в памяти всплывает образ Чао, обслуживающего клиентов в ресторане, – это не ее воспоминание, но оно сложилось в голове, когда она слушала рассказы о его парижской жизни.

Его дядя! Чао не раз говорил о хозяине ресторана, который хорошо зарабатывает на жизнь, предлагая китайско-японскую кухню в Тринадцатом округе. Она хватается за справочник и находит более семидесяти ресторанов в этом районе: «Летний дворец», «Небесная империя», «Цветы лотоса», «Дворец Азии», «Монгольское фондю», «Желтая императрица», «Сокровища Азии», «Лакомства Сычуаня», «Дайю», «Ли Палас», «Тан Палас», «Братья Ван», «Сад принца Гона», «Цветущая река», «Месье Суши», «Волшебные орхидеи», «Красный фонарь», «Павильон весенних цветов», «Лакомства юга», «Бар лапши»…

Наобум, зажмурившись, она выбрала три и пойдет по адресам сегодня же вечером. Инес внезапно чувствует, как стали легче цепи, сковавшие ее по рукам и ногам, намечается новое конкретное действие, пусть даже это всего лишь мираж, порожденный желанием, – он позволит ей избавиться от своего бреда и задышать полной грудью. Она снова опускает веки, вспоминая: в ее памяти уместились не только все пережитые с Чао минуты, но и частицы его мира, которые он кладет между ними, ничего не поясняя, как будто это еще не законченный пазл на столе. Перед глазами всплывает барная стойка светлого дерева и сырая рыба, разложенная под стеклянными колпаками, эта картина так реальна, что Инес кажется, будто место ей хорошо знакомо и она стала Чао. Она пойдет к Месье Суши, и если он тот самый хозяин, которого Чао описывал как человека, наделенного тысячелетней мудростью, то, возможно, он знает…

Около шести вечера, закончив консультацию, она бежит, ловит такси и без малейших колебаний входит в ресторанчик с минималистским убранством и столиками из белого дерева; за одним из них дремлет официант, посетителей нет.

– Я хотела бы увидеть хозяина.

Молодой человек встает с покорностью лунатика. Он возвращается через три минуты с мужчиной, чью внутреннюю тонкость сразу не разглядишь, но животик и пышущее здоровьем лицо позволяют предполагать лучшее. Мужчина смотрит равнодушно и не здоровается, встает за стойку бара, протирает две разделочные дощечки и длинный нож в безразличном молчании, в котором Инес усматривает недоверие и даже скрытность.

– Я ищу Чао.

Она ничего не может с собой поделать, сквозь эти простые слова прорывается мольба, и теперь ее боль принесена на алтарь этого Будды с многозначительной улыбкой, который выдерживает долгую паузу, прежде чем сказать:

– Приходите завтра в это же время.

Когда он предлагает Инес попробовать их «фирменное блюдо – дораду с сычуаньскими специями», его звучный голос становится даже властным. Инес ничего не слышит: ни крика, вырвавшегося у нее при мысли, что вернется ее любовь, ни предложения шефа, который смотрит на это раненое животное и думает, что женщина губит свое здоровье. Поняв, что она не попробует его дораду, он откашливается и предлагает ей стакан воды, от которого она отказывается тревожным жестом.

Она уходит нетвердой походкой, даже не поблагодарив его, – жизнь продолжается, по крайней мере еще несколько часов.

А что же Чао? Он бежал. Расстояние и молчание показались ему необходимыми, чтобы избежать разрыва, которого он не хочет. Вернуться в Китай? Это стало для него невозможно. Остаться в Париже? Да, конечно. Чудесное «да» любви заглушает все другие звуки. Но эта усталость, роскошным одеялом окутывающая его днем и ночью и зачастую сопровождающаяся головокружением, больше не оставляет его. Ему нужно, как учила его мать, дать отдых ходоку, стерев все следы пройденного пути, схорониться в надежном месте, как больному животному, в ожидании более благоприятного сезона, который настанет, и скоро. Инес поймет, наверняка поймет, она знает, она будет ждать его и не даст слабины, они не могут иначе – ждать друг друга им на роду написано.

Назавтра в шесть вечера Инес снова идет к Месье Суши, дрожа от гнева, но уже вооруженная разочарованием, которое предвосхищает с ночи. Дядя, если это действительно он, наверняка предупредит Чао, а тот, раз уж решил с ней расстаться, не захочет ее видеть. С порога приказчик приглашает ее пройти на задний двор и подняться по винтовой лестнице в квартиру смешливого Будды.

Чао сидит на диване перед телевизором с выключенным звуком. На столе на некотором расстоянии друг от друга стоят две крошечные чашечки; Чао встает, подходит к Инес, но не прикасается, приглашает ее сесть рядом на диван, медленно льет горячую ароматную воду в чайник, не спеша принюхивается к листьям в коробке, предлагает ей сделать то же самое. Чайная церемония, которую она уже полюбила, возобновляется, словно ничего и не случилось. Потом Чао встает, выключает телевизор, возвращается к ней и крепко сжимает ее руку, так крепко, что она просит его прекратить. Инес надеется услышать звук его голоса, но он молчит.

– Почему, почему, почему? – Никаких других слов не находится у Инес, запретившей себе радоваться. – Почему ты сбежал?

– Это ты так говоришь. Пей, пожалуйста, чай остынет.

– Тогда что же ты сделал?

– Пей, любовь моя. Я ушел, но я не покинул тебя, мне надо было побыть одному, отдохнуть. Еще и потому, что…

Инес перебивает его – грубо, как человек, который, теша себя иллюзией, будто слушает, а на самом деле хочет лишь одного: как можно скорее прийти к выводу.

– Ты не подумал, как мне больно? Ведь ты даже не дал себе труда объясниться! Ты же знаешь, что я все могу понять, что, даже когда я не понимаю, что-то во мне, то, что сильнее разума, пасует. Почему ты подверг меня такой пытке? Ты трус: из-за твоего молчания я утонула в грязном болоте, я искала тебя день и ночь. Я бежала из дома, от семьи, я думала, что ты умер. Но в глубине души я знала, что это неправда. Ты оказался монстром равнодушия и гордыни, как я и боялась.

Чао выслушивает обвинительную речь, стараясь не прерывать этот поток гнева и стыда; лицо его любимой женщины стало серым, он никогда ее такой не видел. Дрожащими пальцами он берет чашечку с чаем, доливает в чайник воду и глубоко вдыхает, глядя в пол, явно смущенный.

– Сразу после нашей последней встречи я проснулся с тем же головокружением, которое помешало мне работать в прежнем ритме в Пекине. Без видимых причин я упал с кровати и поранился о ночной столик. Я позвонил моему доктору в пекинскую больницу, и он немедленно предупредил моих родных. Мать и Шушу просят меня вернуться как можно скорее. Они очень тревожатся о моем здоровье и от этого страдают еще сильнее, чем от того, что меня нет рядом с ними. Мать взяла с меня обещание не оставаться одному в квартире, а Шушу справился о цене билетов на самолет. Вернувшись в ресторан, я как будто вернулся на родину, не поддавшись их давлению. Я хотел позвонить тебе, но не мог.

– Что ты здесь делаешь?

– Жду. Отдыхаю. Я дал себе время, чтобы прийти в себя, любовь моя. Я знал, что мы скоро встретимся.

– Почему ты так жесток?

– Или так доверчив? «Мягкое побеждает твердое, слабое побеждает сильное»[43], я дал тебе волю найти меня и смягчиться. Я знал, что мы отыщем дорогу, ты и я, мы с тобой теперь в одной связке. Конечно, мы воспринимаем гору по-разному, но мы вместе на этих крутых тропах, и не принадлежащая нам вершина манит нас. Как ты можешь сомневаться?

Чао встает, чувствует, что она не понимает его слов, и, положившись на правду желания, целует ее.

– Идем, выйдем на улицу – нам нужен воздух.

В их спокойной и торжественной поступи есть что-то от древнего культа. Оба знают, что им уже не уйти от жестов и шагов, которые ведут их к оконечности острова Сите, в сквер Пылкого Любовника, туда, где благодаря живительному присутствию воды свершится союз их беспокойных сердец. Чао садится и смотрит на Сену, а Инес, пытливо вглядываясь в его лицо, спрашивает:

– Кто ты, любовь моя?

Инес не спешит, она смягчилась. Она сознает наивность своего вопроса – «знание», которое она рассчитывает получить, похоже на отношение винодела к вину, происхождение которого ему неизвестно. Инес пытается уловить, из чего «состоит» этот уверенный в себе мужчина, в глубине глаз которого живет изрядная доза горя. Чао понимает, что этот вопрос требует от него не ответа, а рассказа, его рассказа о том, о чем он всегда молчал, и, глядя на воду, он начинает говорить:

– Мне шесть с половиной лет. В Пекине пять часов вечера. Мои пальцы еще сжимают кисточку – я только что закончил рисовать картину и смотрю на нее с привычной гордостью. Половину листа А4, покрытого серыми пятнышками, занимает солнце – это оранжевый круг в окружении лучей, тонких, как шипы. Под этим солнцем – я, мама и дедушка, все одного роста, с желтыми овальными головами и широченными улыбками, которые я нарисовал толстым красным штрихом.

Уверенный, что это «произведение» впечатлит дедушку, я встаю из-за стола и бегу в пристройку, где расположена кухня, – сразу за входной дверью, ее единственное окошко смотрит на соседний хутун. В этой крошечной комнатушке мама и дедушка варят, жарят и тушат овощи. Я молча, без предупреждения, с рисунком в руке кидаюсь под ноги деду в тот самый миг, когда он поворачивается, держа в руках котелок с кипящим бульоном, предназначенным для обеденного хуньдуня[44]. Жидкость, разогретая до восьмидесяти градусов, выплескивается на мое лицо и шею. Правая часть лица чудом не пострадала. Потом я очнулся в больнице. Никто не спрашивал меня, что произошло, никто не выведывал подробностей несчастья. Я и сам первым делом стер все воспоминания, затмил все ощущения, но очень скоро, всего месяц спустя, по ночам, в моем воображении, воображении больного ребенка, представлявшего себя мучеником, вновь стала разыгрываться драма.

Чао говорит, но слышит в себе голос, непохожий на тот, что он знал как свой и который не любил, – теперь этот голос стал теплым, чарующим. Слова Чао горячим облаком поднимаются из бурлящего в его душе котла, кипение которого он всегда умел сдерживать, и быстро летят к Инес, чтобы достичь ее, пренебрегая любыми препятствиями. Впервые его рассказ обращен к кому-то, впервые эта история покидает пределы его сознания, чтобы рассыпаться пеплом и угаснуть, как секрет, освобожденный доверием.

Они идут пешком до «Красного кафе», где поспешно расстаются, чтобы встретиться вновь завтра утром. Как раньше. С этой самой минуты Чао понимает: тот другой, живущий в нем, – вовсе не призрак и не постыдная его часть, а он сам, единый и неделимый, и единственность эта раскрывается в речи, которая как мостик соединяет его с другими людьми, братьями и сестрами во человечестве. «Высказать себя» – вот, значит, в чем был секрет, высказать, чтобы отрешиться от этого молчания, которое укрывает правду, но ничего, по сути, не решает. Высказать себя, чтобы не слиться с матерью, с Шушу, со своей страной, чтобы с любовью и уважением держать их на некотором расстоянии. Высказать себя – в этом нет, в сущности, ничего нарциссического, это возможность быстрее всего пройти сквозь множество зеркал и, подобно слепому, двигаться вперед с протянутой рукой, чтобы наконец найти себя по другую сторону, открытым, словно книга, на середине.